— Кровь носит по телу воздух, — сказал я. — Помогает ей в этом железо. Лет шестьдесят назад один итальянец высушил кровь в порошок и вытянул из него железо магнитом. Мало его в крови, и человек задыхается на бегу и тянется к мелу. Бледные девицы мел тоже грызут, это всякая нянька знает.

— Так ведь печёнку вы им даёте, — припомнила Настя. — Сами говорили, от неё крови прибавляется.

— Верно. Только печёнка своё сделает к Пасхе, а кровь мне нужна к Масленице, когда они пойдут по двадцать вёрст. Сорок вёрст выигрывает кровь. Мышца идёт за ней следом.

— И где ж ты её возьмёшь? — спросил Сергей.

— У Лемке. Скатает мне пилюли из железного купороса, каждую по весу. Недели через три они у меня перестанут хрипеть на первой версте.

Настя слушала, подперев щёку ладонью, и по её лицу я видел, что думает она уже о своём.

— А как вы узнаете, что крови прибыло? — спросила она. — Её ведь не взвесишь.

Над этим я и ломал голову, пока Сергей рассказывал про пари. В моём веке, в глухих больницах, где не было приборов, кровь мерили на глаз. Каплю с пальца клали на белую бумагу и прикладывали к ней полоску с оттенками красного, от самого бледного до самого густого. Какой оттенок совпадал с каплей, тот и записывали.

Способ этот придумают лет через девяносто, а нарисовать мне такую полоску могла хоть завтра одна Настя.

— Нарисуете мне, Настасья Петровна, десять оттенков красного? — спросил я. — От бледного, как разбавленный морс, до тёмной вишни. И в каждом проколите иглой дырочку.

— Зачем дырочку?

— Класть её на каплю. Чтобы цвет был прямо к цвету.

Глаза у Насти загорелись, и этот блеск был мне знаком. С ним она когда-то сидела над таблицами к моей книге.

— Киноварь даст густой, — проговорила она, уже вставая. — А кармин с водой самый бледный. Только бумагу надо плотную, иначе краска поплывёт.

Ушла она к себе, не допив чаю, и Сергей сразу поскучнел. Со мной с глазу на глаз он за весь вечер ещё не оставался.

— Ну, ругай, — вздохнул он.

— Ругать не буду. — Я отодвинул чашку. — Виллие обещал я, Сергей. А Голенищеву за меня пообещал ты. В другой раз, когда ставишь на меня, ставь при мне.

— Виноват. — Сергей потёр шрам над бровью. — Голенищев при всём столе смеялся над ними, а они ведь теперь в моей роте… Я и не стерпел.

Сердиться на него долго я не умел. Да и вышла из его горячности польза. Раз моих рекрутов приедет смотреть сам государь, ни Ветлугин, ни Сверчков тронуть мой котёл уже не посмеют, и никакая бумага не снимет мою двадцатку с довольствия раньше Пасхи.

— Выходит, я тебе ещё и помог? — обрадовался Сергей, когда я сказал ему это вслух.

— Помог. Только шампанское твоё мне теперь выигрывать самому.

До полуночи из-под двери у Насти пробивался свет. А мне утром предстояло объяснить двадцати мужикам, зачем лекарю понадобилась их кровь.

Полоску Настя отдала мне за завтраком. Плотный лист она разрезала вдоль и вывела на нём десять квадратиков, от бледно-розового до тёмно-вишнёвого, а в середине каждого пробила иглой ровную дырочку.

— Киноварь у меня к утру вышла вся, — призналась она. — Последние два я сгустила кармином. Годится?

— Как раз то, что нужно, — сказал я и спрятал полоску за обшлаг. — Последние мне для здоровых.

В слободе меня уже ждал слух. Накануне Гришка, относивший туда мой ящик, где-то проболтался про ланцет, и к утру вся светлица знала, что лекарь станет пускать рекрутам кровь.

— Мы и так тощие! — донеслось из второго ряда. — Куда нам ещё кровь пускать?

— Никто ничего пускать не станет, — сказал я громко. — Одна капля с пальца. Мне на неё только посмотреть.

— Каплю можно, — рассудил Федот. — Капель у меня много, только мелкие.

Рекруты загоготали, только к столу никто так и не подошёл. Ланцет лежал у меня на чистой тряпице, рядом с блюдцем спирта, и на него смотрела вся светлица.

— Дозвольте мне первым, ваше благородие, — сказал Дятлов, протиснувшись вперёд, и закатал рукав.

Палец я протёр ему спиртом, кольнул и выдавил каплю на пропускную бумагу, какой Лемке цедит свои настойки. Полоску приложил к ней дырочкой сразу, пока кровь не побурела, и вёл её вдоль капли, покуда цвет в дырочке не слился с краской вокруг.

— Девятый квадрат. Хороший цвет, здоровый, — сказал я. — Унтерская кровь.

Светлица разом выдохнула. Дятлов подкрутил ус и оглядел строй сверху вниз, а мне стало ясно, что самое трудное в этом утре уже позади.

Дальше у меня пошло легче, и ланцет после всякого укола я окунал в спирт. Федот подставил палец с прибаутками, Савка молча, а Минька спросил, нельзя ли ему капнуть два раза, чтобы вышло потемнее. Капля у Миньки легла на шестой квадратик, к его великому огорчению, а у троих, что жевали мел, на четвёртый. Остальные держались между пятым и шестым.

Антип, который у меня один перетягивал канат против троих, при виде ланцета побелел и зажмурился.

— Не гляди, Антип, — велел я. — Гляди на собор.

Он уставился в окно на купол, и капля у него легла на пятый.

— И всё? — Антип недоверчиво покосился на свой палец.

— Всё.

Улыбался Антип потом до самого обеда и, как я слышал, показывал товарищам проколотый палец, а каждому новому зрителю рассказывал, как терпел.

Двадцать здоровых из соседней светлицы я перемерил после обеда, и легли они у меня между седьмым и восьмым. Сверчков всё это время стоял у стола, заложив руки за спину, и заговорил, только когда я убрал шкалу.

— Железом, сударь, лечат бледную немочь у девиц, — сухо сказал он. — Вы мне гвардию в девицы записали?

— Кровь у гвардейца и у девицы одного цвета, господин Сверчков, — парировал я. — И бледнеет одинаково.

— Я напишу об этом.

— Пишите. Только числа впишите тоже, мне они ещё пригодятся.

Пилюли Лемке привёз к вечеру сам, в жестяной коробке, и при мне ещё раз перевесил их на аптечных весах, по три грана купороса в каждой, на хлебном мякише с мёдом. Нюхал он их при этом с явным наслаждением.

— Наконец-то, герр Салтыков, — сказал он, — вы просите у меня то, что не пахнет.

Федот взял пилюлю двумя пальцами, повертел у свечи и вынес приговор.

— Дробь, — сказал он. — Выглядит как дробь! Нас, выходит, теперь заряжать станут.

— По одной после обеда и по одной после ужина, — объявил я, когда хохот улёгся. — Натощак не глотать: живот заболит. А мел колупать бросайте, железа вам теперь и так хватит.

Последним ко мне подошёл Савка, когда остальные уже разбрелись по нарам.

— Барыня письмо моё отослала? — спросил он тихо.

— Отослала, Савка. Давно уж едет.

Он кивнул и спрятал пилюлю в тряпицу до ужина, как было велено. Миску свою, как я приметил, он с того дня, как диктовал письмо, выскабливал дочиста.

Вечером против всякого имени в тетради встала новая цифра. Числа у меня теперь были не только в фунтах.

Через девять дней выпал первый снег, и в то же утро я перемерил своих рекрутов заново. Ждать многого было рано, и всё же у троих мелоедов капля легла на квадратик темнее, а с ними и у Антипа — с пятого на шестой. Мел со стены, как доложил мне Дятлов, больше не колупали, и на версте те трое хрипели теперь меньше прочих.

Сверчков сам взял у меня шкалу, долго держал её у окна над каплей Антипа и вернул, ничего не записав. Для Сверчкова, который писал бумагу на всё, это стоило признания.

В тот же день мы впервые пошли на пять вёрст, до Смольного и назад, и ранцы я велел насыпать песком, по десять фунтов на каждого. Снег под ногами раскис в кашу, и назад моя команда пришла мокрая по колено, а восемь человек хромали.

Разувал я их прямо в светлице. Сапоги полковой сапожник ещё на той неделе по моему слову подогнал им по длине, и всё равно у Миньки сапог болтался в подъёме и стёр ему пятку в кровь, а Антипу жал в носке так, что пальцы он поджимал всю дорогу. Пузыри я вскрывал сбоку иглой, прокалённой на свече, кожу оставлял на месте и завязывал чистым полотном.