— Ну как всех, — она поправила платок. — Почти всех. Бывает, одного-двух оставят. Говорят, этот плохой совсем, не довезём. Так их потом наш врач и… ну, вы понимаете.

— А кого оставляли? Каких?

Нина Васильевна задумалась.

— Да тех, кто совсем вялый. Кто не ест, лежит пластом. Вон в сентябре Жулька была, тихая такая, так они её смотрели-смотрели какой-то штукой, как у вас на руке, и не взяли.

— Браслетом смотрели?

— Ну да, вроде вашего. Женщина у них смотрит. Каждого.

Я кивнул и ничего не сказал. Под курткой у меня в кармане шевельнулся Юрка. Я придержал его ладонью через ткань.

Фонд «Вторая жизнь» забирал из отлова не всех, за кем никто не пришёл. Перед погрузкой женщина из фонда проверяла каждого браслетом и брала тех, у кого в старом теле сидело сильное Ядро. Вялых, у кого Ядро село вместе с телом, фонд оставлял. Зачем кому-то старые звери с сильным Ядром, я не знал, но слово «помочь» из рассказа Юрки мне теперь совсем не нравилось.

— Они на чём приезжают? — спросил я.

— На фургоне. Белый, без надписей. Двое мужиков и женщина, — Нина Васильевна посмотрела на часы. — Вы чаю-то будете? Они к одиннадцати, а сейчас начало одиннадцатого.

— Буду, — сказал я. — Спасибо.

Она ушла в подсобку греметь чайником. Я отвернулся к вольерам и расстегнул верхнюю пуговицу куртки.

— Сосчитал? — спросил я в воротник.

— Девять, доктор, — прошелестел Юрка. — Я считал, пока вы ходили, Нина Васильевна каждого называла. Где сидят, знаю. Когда увозят, слышал, к одиннадцати. Разрешите доложить целиком?

— Потом, — сказал я и застегнул пуговицу. — Сиди.

Чай она налила в подсобке, в кружку с отбитой ручкой, и выдала мне три печенья на блюдце. Я пил у окна, из которого была видна калитка. Пуховик лёг у моих ног.

Без десяти одиннадцать у забора остановился белый фургон без надписей.

Из кабины вышли двое. Я узнал обоих, пока они шли к калитке.

Старшему было лет сорок пять, на нём была та же тёмная куртка и та же кепка, что в ночь на среду. Папку он опять держал под мышкой. Младший, повыше, в капюшоне, обошёл фургон и открыл задние двери. С пассажирской стороны вылезла женщина. Ей было за пятьдесят. В отлов она приехала в светлом пальто и с кожаной сумкой на плече, судя по всему, сознательно, чтобы с первого взгляда было ясно, кто тут главный.

Я поставил кружку на подоконник.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы пока посидите здесь. Я сам с ними поговорю.

— Да что с ними говорить, они ж своих забирают, — удивилась она, но осталась.

Я вышел во двор. Пуховик пошёл за мной и, не дожидаясь команды, сел посреди двора, между калиткой и навесом с вольерами.

Пока они шли от фургона, я достал телефон и открыл фотографию. На снимке был задний номер белого фургона в свете фонаря над калиткой Павла. Я поднял глаза на фургон у забора. Номер сзади был виден хорошо, буквы и цифры совпадали все до одной.

Во внутреннем кармане куртки зашевелился Юрка. Я прижал ладонь к груди, будто поправлял шарф.

— Доктор, — прошелестел он мне в рубашку, так тихо, что я едва его слышал. — Это они. Старший. Я его голос слышал из подсобки. Он говорил Павлу «вот договор, вот печать».

— Тихо, — сказал я, не опуская головы.

Юрка замолчал.

Женщина вошла в калитку первой. Она увидела меня, потом барса посреди двора, и на лице у неё ничего не дрогнуло, кроме бровей, которые чуть поднялись.

— Доброе утро, — приветливо сказала она. — Вы, наверное, новый сотрудник? Нина Васильевна нам не говорила.

— Я не сотрудник. Я ветеринар. Нина Васильевна попросила посмотреть стариков перед передачей.

— Как это хорошо, — женщина улыбнулась ровно и привычно. — Нам всегда очень приятно, когда коллеги проявляют участие. Мы фонд «Вторая жизнь», мы забираем у Нины Васильевны животных, которых никто не взял. Вы, наверное, слышали о нас.

— Слышал, — сказал я.

Старший тем временем подошёл и встал у неё за плечом. Он смотрел на меня из-под козырька кепки. Я видел, как он меня вспоминает. Вспомнил он быстро. Лицо у него не изменилось, но он перевёл взгляд с меня на Пуховика и обратно.

— Мы, кажется, встречались, — сказал он ровно, с нажимом. — В среду. Ночью. На другом пункте.

— Встречались, — согласился я. — Вы приезжали за летучей мышью. С бумагой от питомника.

Женщина повернула голову к старшему. Это было короткое движение, на долю секунды, и тут же она снова смотрела на меня с прежней улыбкой.

— Это наши партнёры, — сказала она. — Мы иногда работаем вместе. Фонду ведь нужна машина, а у ребят машина есть. Вы не волнуйтесь, у нас всё по договору. Покажите доктору договор.

Старший вытащил из папки два скреплённых листа и протянул мне, не выпуская из пальцев. Я прочитал. Договор между фондом «Вторая жизнь» и пунктом временного содержания безнадзорных животных номер шесть, о безвозмездной передаче невостребованных животных по истечении срока содержания. Печать фонда, печать пункта, подпись заведующего, которого я ни разу не видел. В углу первого листа была напечатана эмблема фонда: фиолетовый круг и в нём голова змеи в профиль.

Я вернул ему договор.

— Всё по договору, — подтвердил я.

— Ну вот и чудесно, — женщина поправила ремень сумки на плече. — Тогда мы начнём, а вы, если хотите, понаблюдайте. Нам скрывать нечего.

Младший тем временем вытащил из кузова первую пустую клетку и понёс к навесу. Путь к навесу лежал через середину двора. Там сидел Пуховик и не мигая смотрел на младшего. Младший замедлил шаг, остановился, потом свернул вправо и пошёл к навесу вдоль забора, по широкой дуге, как в ночь на среду. Клетку он держал перед собой обеими руками.

«…этот пахнет страхом… тот же… помню его…»

Женщина посмотрела на младшего, потом на Пуховика.

— Красивый барс, — сказала она. — Ваш?

— Мой, — сказал я. — Оформлен на клинику, если вы об этом.

— Какой у него уровень?

— Четвёртый, — сказал я, и это была правда.

— Четвёртый, — повторила она, и мне показалось, что она это запомнила.

Младший дошёл до навеса, поставил клетку у вольера Пирата и потянулся к щеколде.

Пират не хотел в клетку.

Он не рычал и не кусался. Он лёг на подстилку и упёрся всеми четырьмя лапами, когда младший взял его за ошейник и потянул к выходу из вольера. Младший потянул сильнее. Пират полметра проехал по бетону и тонко заскулил, совсем по-щенячьи.

— Осторожнее с ним, — сказал я и пошёл к навесу.

— Да они всегда так, — бросил старший мне в спину. — Старые все упираются.

Младший ухватил Пирата под грудь и поднял, чтобы пихнуть в клетку. Пёс забился у него в руках. Потом вдруг обмяк, весь сразу, и младший, не ожидавший этого, выронил его на бетон.

Пират упал на бок. Лапы у него вытянулись и задрожали мелкой частой дрожью, голова запрокинулась. Из пасти пошла пена. Под рёбрами, там, где пять минут назад ровно билось Ядро, у него всё ходило ходуном.

Я отодвинул младшего плечом и встал на колени на бетон.

Навёл браслет, не успев ни о чём подумать.

[Вид: собака, беспородная, эфирная линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 3 — Энергия 8 → 11 — Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ, срыв ритма Ядра]

Энергия шла вверх. Старое тело держало сильное Ядро, пока его не трогали, а испуг и рывки подбросили Ядру нагрузку, и оно пошло вразнос. Ядро в старом теле разгонялось, а сердце, которому это Ядро не по возрасту, за ним не успевало. Так и рвутся оболочки.

Я положил обе ладони Пирату на грудь, чуть ниже и левее сердца. Ядро под ними било неровно, с провалами: то частило, то будто забывало ударить и вспоминало. Я нашёл пальцами место под последним ребром, где у собак этой линии проходит главный узел каналов, и плавно и сильно надавил, всем весом. Второй рукой я держал ему голову, чтобы он не захлебнулся пеной.

— Сумку! — сказал я, не оборачиваясь. — Синюю, у двери подсобки!

Сумку принесла Нина Васильевна. Она выбежала из подсобки на мой голос, с платком на одном плече, и поставила сумку мне под локоть. Я одной рукой открыл молнию, нащупал коробку с ампулами и выдернул успокоительное, ту дозу, которую держу для крупных собак. Нина Васильевна без просьбы взяла Пирата за задние лапы и прижала их к бетону, чтобы он не бил ими. Я вколол ему в бедро.