— Вот этот, — сказал я.

Саня подошёл и с недоверием посмотрел на серую пачку.

— Мих, там же мяса нет.

— Есть. Курица.

— Курица это не мясо. Это курица. Он у меня на курицу даже не смотрит.

— Ему курицу можно. Ему кукурузу нельзя.

— А он кукурузу и не ест. Он мясо ест. Вот это. С говядиной.

— Там кукурузы больше, чем говядины. Почитай состав.

— Я не читаю состав, я на картинку смотрю! На картинке говядина!

Продавец, поняв, что пёс никого есть не собирается, вышел из-за кассы и подошёл к нам, всё ещё не зная, чем тут можно помочь.

— Вам подсказать?

— Нам нужен корм, — сказал Саня.

— Нужен корм для суставов, — сказал я одновременно с ним.

Продавец посмотрел на одного из нас, потом на другого.

— А вы из-за чего спорите? — осторожно поинтересовался он. — Если из-за цены, то у нас на серый сейчас скидка…

— Мы не из-за цены, — сказал Саня. — Он говорит, этот нельзя.

— Я говорю, тот можно, — поправил я. — А этот вредно.

— А он любит этот! — Саня ткнул пальцем в красную пачку.

— Ему нельзя то, что он любит.

— Да он любит то, что можно!

Продавец перевёл взгляд на Кувалду, который во время нашего спора сидел посреди прохода и внимательно нюхал нижнюю полку. По лицу продавца было видно, что он пытается понять, кто из нас хозяин пса и почему второй спорит с ним о курице, вместо того чтобы просто взять обе пачки.

Кувалда решил вопрос сам.

Пока мы смотрели друг на друга, он вытянул шею к нижней полке и, ухватив зубами жёлтую пачку с нарисованной овчаркой, самую дешёвую на всей стене, одним движением челюстей прокусил её насквозь. На линолеум посыпались мелкие коричневые шарики. Кувалда, не обращая на нас внимания, улёгся над рассыпанным и начал есть.

Мы с Саней и продавцом втроём уставились на жёлтую пачку.

— Вот, — сказал Саня после паузы. — Видишь. Он вообще не то любит.

Состав на жёлтой пачке я читать не стал. Я заранее знал, что там увижу.

За жёлтую пачку мы заплатили полную цену, и продавец, сжалившись, дал нам к ней пустой пакет, чтобы пересыпать остатки. Серую пачку я взял тоже, по скидке. Красную Саня вернул на полку и, отходя, прощаясь, погладил её по боку.

Из магазина мы вышли втроём. Саня нёс серую пачку под мышкой и пакет с остатками жёлтой. Кувалда шёл впереди на поводке, облизываясь, и время от времени оглядывался на дверь магазина, явно собираясь туда вернуться.

К вечеру в ординаторской собрались все, кто был в клинике.

Любовь Степановна принесла из дома противень пирожков с капустой, укрытый полотенцем, и поставила его на стол, отодвинув в сторону листы замеров. Смолина, будь она здесь, этого бы не одобрила, но у неё был выходной, и спорить с вкусняшками было некому. Денисов ел второй пирожок, держа его над блюдцем, чтобы не крошить на журнал. Ксюша сидела на подоконнике, поджав ноги, и рассказывала, как у них идёт запись в компьютере.

— Два дня ни одного двойного! — она загибала пальцы. — Сегодня семь человек, все по времени, все в одной таблице. Любовь Степановна сама троих записала!

— Та двоих, — поправила Любовь Степановна, подкладывая Денисову третий пирожок. — Третьего ты за меня дописала, я ж видела.

— Он позвонил, когда вы в стационаре были!

— Ото ж. А я б его в голове держала.

Саня сидел у двери на табурете, Кувалда лежал у его ног. Оба смотрели на противень. Кувалда смотрел упорнее.

Я пил чай с чабрецом, первый за два дня, и ел пирожок сидя, как велела записка Олеси. Минивэн я решил смотреть завтра с утра, на свежую голову. Саня, узнав об этом, весь день ходил по клинике и говорил «Мих, огонь» каждому, кто попадался, а я насчитал восемь раз.

— Товарищи, — проскрипел Феликс со шкафа.

Все разговоры стихли. Феликс на шкафу выпрямился, распушив грудь, и обвёл ординаторскую взглядом.

— Комиссия рассмотрела кандидатуру единицы летучая мышь, — объявил он. — Единица летучая мышь в ходе операции «Приёмник» проявила стойкость, в ходе ареста нарушений не допускала, в ходе ночного совета вела себя дисциплинированно, если не считать обиды.

— Я не обижался, — сказал Юрка с карниза над окном. — Я соблюдал дистанцию.

— Если не считать соблюдения дистанции, — поправился Феликс. — Комиссия постановила. Присвоить единице летучая мышь звание наблюдателя комендатуры. Без права вылета.

Юрка на карнизе раскрыл крылья во всю ширину, едва не сбив штору.

— Служу клинике! — громко отрапортовал он и тут же, спохватившись, сложил крылья. — Разрешите вопрос. Без права вылета это временно?

— До снятия подозрений.

— А когда снимут подозрения?

— Когда комиссия сочтёт нужным.

— Понял, — сказал Юрка, и по его голосу было слышно, что звание ему нравится больше, чем без права вылета. — Благодарю комиссию.

— Поздравляю, — Нюша подошла к подоконнику и посмотрела на Юрку снизу вверх. — Ты теперь наблюдатель. А что ты будешь наблюдать?

— Всё, — твердо сказал Юрка.

— Это много, — сказала с уважением Нюша.

Паскаль, всё это время сидевший на шкафу над противнем, решил, что торжественная часть закончилась, и начал медленно сползать вниз по дверце, к пирожкам.

— Наградной пирожок полагается всем присутствующим, — сказал он, не прекращая сползать. — Это традиция. Я бы сказал, протокол.

— Эклер у тебя был в среду, — сказал я.

— Пирожок это не эклер! Пирожок с капустой! Капуста это овощ! Овощ это здоровое питание!

Любовь Степановна, не глядя, отломила от пирожка край с капустой и положила на блюдце у шкафа. Паскаль спустился к блюдцу, сделавшись от удовольствия бледно-зелёным, под цвет свежей капусты.

В окно постучали.

Все повернули головы. За стеклом, в свете фонаря, билась пчела.

— Паскаль, форточка, — сказал Феликс.

Паскаль с пирожком в лапах посмотрел на форточку, потом на пирожок и выбрал форточку. Он отодвинул шпингалет за две секунды. Влетев в ординаторскую, пчела сделала круг под лампой и села на край стола, прямо между противнем и моей кружкой.

Ксюша ахнула, а Саня перестал жевать. Любовь Степановна, которая про пчелу ещё ничего не знала, подняла полотенце, чтобы прикрыть пирожки.

— Доктор, — сказала пчела.

Любовь Степановна опустила полотенце обратно и медленно села на стул.

— Ой, — сказала она. — Ото ж.

— Говори, — сказал я.

— Илья велел передать. Он согласен. Он сказал: передай Покровскому, я согласен на его клинику.

В ординаторской стало тихо. Денисов поставил на блюдце чашку. Ксюша на подоконнике схватила Саню за рукав, хотя до Сани ей было далеко и пришлось тянуться.

Я смотрел на пчелу.

Ветшев согласился. Утром он сказал «подумаю», а к вечеру уже передал, что согласен.

— А почему он сам не позвонил? — спросил я.

— Не знаю, — сказала пчела. — Он велел лететь, я полетела.

Я достал телефон. Номер Ветшева был в последних вызовах, второй сверху. Я нажал на него и поднёс трубку к уху. В ординаторской все молчали, и слышно было, как Кувалда у Саниных ног облизывается.

Гудков не было. В трубке что-то щёлкнуло, и ровный записанный женский голос произнёс:

— Аппарат абонента выключен.

Я убрал телефон от уха и посмотрел на экран. Номер Ветшева был набран правильно, второй сверху в последних вызовах, и звонил я ему вчера с этого же аппарата.

— Выключен, — буркнул я.

— Так, может, сел? — Саня перестал жевать и вытянул шею к моему телефону. — У него ж телефон этот, кнопочный, древний. Они садятся, когда хотят.

— Кнопочные как раз держат по неделе, — с подоконника возразила Ксюша. — У моей бабушки такой, она его заряжает по праздникам.

Пчела сидела на краю стола между противнем и моей кружкой и смотрела на меня. Я подумал, что Ветшев за все эти дни ничего мне не присылал, только коротко звонил по делу, и что посылать пчелу вместо звонка было на него непохоже. Ему проще было набрать номер и сказать два слова, чем объяснять насекомому, что передать.