Он вернулся в стационар и спрыгнул с полки на спинку стула.

— Личному составу, — прошептал он, — собраться в клиентской. Тихо. Дежурная спит, барс спит, старики спят. Вопрос не терпит до утра.

В клиентской было темно, свет давал только уличный фонарь за окном. Паскаль пришёл первым, потому что никогда не пропускал собраний, если на них могли раздавать что-нибудь съедобное. Нюша пришла своим ходом, постукивая копытцами по линолеуму так осторожно, что вышло громче обычного. Юрка прилетел последним и повис на карнизе над окном.

У окна, на тумбочке, стоял садок-инсектарий. Пчела сидела внутри на веточке и, как всегда, смотрела сквозь стекло. Феликс покосился на неё по привычке. Привычка осталась с того вечера, когда он сам её сторожил в банке, и с тех пор не прошла, хотя документов у пчелы теперь было больше, чем у всех присутствующих вместе взятых.

— Товарищи, — начал Феликс. — Вопрос один. Ветшев.

Все сразу замолчали, хотя никто и до этого не говорил.

— Ветшев остался в зале, один, — продолжил Феликс. — С ним люди Сенклера, но люди Сенклера флакон не поменяют, это сказал Кирилл, а он в таких вещах прав. Звери у Ветшева тяжёлые. Сам Ветшев старый. Он третьи сутки не спит. Главврач спросить у него не может, у главврача старики, Юрка и приём. Комендатура считает, что Ветшева надо проверить. Этой ночью.

— Я согласен, — сказал Юрка с карниза. — Разрешите доложить. Я знаю дорогу. Я показывал её по памяти. Я долечу.

— Отклоняется, — отрезал Феликс. — Ты только сегодня из-под ареста. Ты под подозрением. И ещё у тебя крыло.

— Я понимаю, что под подозрением. Именно поэтому я и должен лететь. Я виноват. Я хочу хоть что-то исправить.

— Исправлять будешь по графику, когда комиссия назначит. Лететь должен проверенный товарищ. Полетит комендатура.

— Ты старый, — сказал Паскаль.

Феликс медленно повернул голову на сто восемьдесят градусов, в сторону Паскаля, и посмотрел на него.

— Я в смысле опытный, — поправился Паскаль. — Опытный. Но ночью до промзоны лететь далеко, там ветер. И если там охрана Сенклера, тебя заметят, ты большой. А я пролезу в любую щель. В любую. Я однажды через замочную скважину…

— Не подтверждено, — сказал Феликс.

— Что не подтверждено?

— Замочная скважина. Ни одним свидетелем. Ни разу.

— Это потому, что я пролез незаметно! — Паскаль начал розоветь. — В том-то и дело! Если бы меня видели, это было бы не незаметно!

— И что ты там сделаешь, когда пролезешь?

— Посмотрю, как он там, и доложу. Я быстро, никто и не заметит, что меня не было.

— А если ему плохо? — спросила Нюша.

Все повернулись к ней. Нюша стояла посреди клиентской, в свете фонаря, и снизу смотрела на Феликса.

— Если Ветшеву плохо, — повторила она, — что вы будете делать? Вы же оба не умеете делать уколы. Вы прилетите, увидите, что ему плохо, и полетите обратно. А он там будет один, и ему будет плохо. Это неправильно.

Феликс открыл клюв и закрыл.

— Позвоним главврачу, — сказал он.

— Тогда зачем лететь, если всё равно звонить?

— Чтобы знать, звонить или нет.

Нюша подумала.

— Тогда почему нельзя полететь всем? — спросила она. — Вместе. Вы, Паскаль, Юрка. Один посмотрит, второй вернётся, третий останется.

— Ты не летаешь.

— Я знаю. Я не про себя. — Нюша помолчала. — Хотя меня можно было бы понести.

— Тебя втроём не поднять, — сказал Паскаль.

— Я не толстая. Я плотная.

На карнизе Юрка шумно втянул воздух, собираясь что-то сказать, и Феликс заранее поднял крыло, чтобы его остановить. Спор пошёл не так, как планировала комендатура. Если лететь втроём, кто-то должен командовать, и командовать должна комендатура, но Юрку комендатура с собой не возьмёт, а Паскаля одного не отпустит. Про то, что он большой и его заметят, Паскаль тоже был прав, и это было хуже всего.

Он перевёл взгляд на садок.

Пчела всё так же сидела на веточке и смотрела сквозь стекло, только теперь, кажется, на него. Пчела смотрела всегда. Она смотрела ещё из банки и после операции не перестала, а каждую ночь, когда Феликс обходил посты, встречала его тем же взглядом.

За все эти месяцы она не сказала ни слова. Пуховик, который слышал всех, её не слышал и говорил, что внутри у неё тихо. Феликс тогда записал это в протокол и больше к этому вопросу не возвращался.

Теперь он смотрел на неё и думал, что барс и у говорящих вслух ничего внутри не слышит: у самого Феликса, у Паскаля с Нюшей.

— Комендатура, — сказал Юрка с карниза, — разрешите…

Из садка вдруг раздался негромкий и отчётливый голос:

— А давайте я слетаю.

Все в клиентской разом повернулись к тумбочке.

Пчела сидела на той же веточке, что и всегда, и смотрела сквозь стекло садка на Феликса. Она замерла, сложив крылья и не шевеля усиками, и по ней совсем нельзя было сказать, что две секунды назад она произнесла первую в своей жизни фразу.

Паскаль от неожиданности сел на хвост и стал серым, под цвет линолеума. Нюша сделала два шажка назад и упёрлась задом в ножку стула. Юрка на карнизе раскрыл было крыло, но тут же их сложил. Он вежливо кашлянул и покосился на зашитое.

Феликс помолчал, переступая с лапы на лапу на спинке стула. Все эти месяцы он слышал из этого садка только шорох. Сейчас ему полагалось что-то сказать, а слов, подходящих к случаю, в протоколе не было.

— Кто разрешил говорить? — спросил он тоном дежурного по части.

— Никто, — ответила пчела. — Я сама. Вы же спрашивали, кто полетит.

— Комендатура спрашивала товарищей.

— Я тоже живу в клинике. У меня документы есть.

Возразить против документов было нечего. Документы у пчелы действительно имелись, Феликс сам видел, как главврач подшивал их в папку.

— Почему молчала раньше? — Феликс сощурился, наклонив голову набок.

— Нечего было сказать, — пчела переползла по веточке ближе к стеклу. — Теперь есть. Я маленькая. Ночью меня никто не увидит, а днём на меня никто не смотрит. До промзоны долечу, назад тоже. Дорогу Юрка покажет, я запомню.

— Я покажу! — Юрка вытянулся на карнизе во всю длину. — Разрешите доложить, я могу показать прямо сейчас, по ориентирам. От клиники на товарную станцию, там вдоль путей…

— Отставить, — Феликс поднял крыло. — Вопрос не в дороге. Вопрос в доверии.

Паскаль к этому времени вернул себе нормальный цвет и даже немного порозовел.

— Это нечестно, — протянул он со шкафа, куда успел забраться, пока все смотрели на садок. — Я каждый день разговариваю, а летит пчела, которая молчала. Где логика? Где, я вас спрашиваю, справедливость? Я на каждом собрании присутствую, между прочим, на каждом. И ни одного взыскания по форме.

— Три взыскания, — сказал Феликс.

— По форме ни одного.

Феликс не стал спорить. Он смотрел на пчелу. Пчела смотрела на него и молчала, ожидая решения, и в этом молчании было больше порядка, чем во всём выступлении Паскаля. Феликс это отметил.

— Комендатура проверяет добровольцев, — объявил он. — Задание. Дежурная спит в ординаторской. В пальцах у дежурной ручка. Ручку из пальцев вынуть так, чтобы дежурная не проснулась, и доложить, где ручка. Справишься, полетишь. Не справишься, полетит комендатура.

— Феликс, она же не поднимет ручку, — шёпотом сказала Нюша. — Она маленькая.

— Поднимать не надо, — сказала пчела. — Надо вынуть.

Подумав, Нюша подошла к тумбочке и встала на задние ноги, опираясь копытцами о край. Крышка садка сидела туго. Нюша поддела её пятачком и, толкнув ещё раз, сдвинула на ширину пальца. Пчела выбралась в щель и, покружив над тумбочкой, улетела в тёмный коридор.

Феликс перелетел на карниз коридора, к двери ординаторской, туда, откуда полчаса назад засёк время. Паскаль спрыгнул со шкафа и, держась плинтуса, побежал за ним по полу. Его никто не звал. Нюша осталась у садка, Юрка на своём карнизе.

Смолина спала так же, как и полчаса назад, положив голову на сложенные руки. Настольная лампа была повёрнута к стене, свет падал на лист замеров и на правую руку дежурной с ручкой. Пальцы лежали на ручке свободно.