Ветшев посмотрел на меня, потом на Сенклера и пожал плечами.

— Как шил, рассказывать долго, доктор и так знает, что получается. Мне везло не всегда. Ваш хамелеон, — он кивнул на меня, — первый, у кого получилось. Сыч, свинка. Мышь летучая. Ещё были.

— Сколько всего?

— Девять, — сказал Ветшев и задумался. — Или десять. Про одного не уверен, считать ли, он у меня неделю жил, потом улетел.

— Вы не помните, сколько сшили химер?

— Я помню каждую, — Ветшев посмотрел на Сенклера поверх очков. — Я не помню, сколько. Это разное.

Когда Ветшев надевал очки, его руки часто и мелко дрожали, он не спал вторые сутки, но всё-таки ладонь у прутьев он держал неподвижно. Руки у него дрожали отдельно от работы.

Я стоял между ними и считал своё. Пятерых из девяти или десяти я знал по именам. Где были остальные четверо или пятеро, кто их кормил и кто знал, что они говорят, Ветшев, похоже, и сам не знал.

Сенклер долго молчал. Он перекинул пальто с руки на руку и посмотрел вдоль клеток, на пластыри и на собаку с перебитым ухом.

— Хорошо, — сказал он. — Полицию пока не вызываем.

Вязов у двери кивнул и убрал телефон в карман.

— Тогда так, — сказал Сенклер. — Илья, собирайтесь. Поедете с нами. Мои люди отвезут вас, куда скажете, а с фондом я буду разговаривать без вас.

Ветшев не пошевелился.

— Я не поеду.

— Почему?

— Потому что они не поедут, — Ветшев показал на клетки. — Их нельзя везти. Половина на подпитке, у троих в шее катетеры. Тряхнёт в машине на переезде, и у кого-нибудь встанет Ядро, а запускать его в кузове некому. Доктор один, а их тут два ряда.

— Отвезём на скорой.

— На какой скорой? — Ветшев впервые за весь разговор усмехнулся. — Звери с этого адреса числятся за фондом. Позвоните куда угодно, через час сюда приедет их фургон и заберёт всех обратно. Только уже не сюда.

Я знал, что он прав. За эти дни я выучил, как фонд забирает своих, и звонить ему самому мне хотелось меньше всего.

— Пока не встанут на ноги, я отсюда не уйду, — сказал Ветшев. — Подпитку убавлю завтра, если ночь пройдёт ровно. Через день-два кого-то можно будет везти. Тогда и поговорим.

Сенклер переложил пальто на стул у двери и сложил руки на груди.

— Через день-два здесь ничего не будет, — сказал он сухо. — Вы это знаете лучше меня. Если я уведу своих людей и не позову полицию, к вечеру сюда приедет кто-нибудь из фонда. Ваших коллег отпустят по домам, а ночью отсюда вывезут холодильник, журналы и все пробирки. Утром здесь будет пустой зал с клетками и вы. И на вас фонд повесит всё, что тут делали за год.

— Пусть вешает.

— Я не за этим сюда ехал.

— А я не за этим здесь сидел, — Ветшев отвернулся к клеткам. — Как хотите. Зовите, не зовите. Я остаюсь с ними.

Заметив, что в третьей клетке слева опустел флакон, Ветшев пошёл туда, снял с полки новый, проколол пробку и переставил систему. Он сделал это одним движением, ни разу не посмотрев на руки. Енот с облезлым хвостом в клетке поднял голову и тут же, не открывая глаз опустил её обратно.

— Ричард, — сказал я. — Полицию звать нельзя. Они увезут его вместе с остальными, им некогда будет разбираться, кто тут менял флаконы, а кто их наполнял. А если и разберутся, то через неделю. За неделю тут кто-нибудь умрёт.

— Ты хочешь, чтобы я оставил здесь улики для фонда?

— Я хочу, чтобы здесь остался врач.

Сенклер смотрел на меня так, будто я предложил ему сыграть в карты на его лес.

— Михаил, — сказал он. — Я много раз видел, чем кончается, когда дело откладывают до утра. Утром дела уже нет.

— Я тоже видел. Ричард, здесь у троих катетеры в шее, у половины подпитка. Если Ядро встанет, его запускают руками в первую минуту, и руки должны знать, где у этого зверя Ядро и сколько он выдержит. Эти руки сейчас у третьей клетки. Полиция их увезёт в отдел, а других на этот зал у меня нет.

— Тогда ты знаешь, что я прав.

— Я знаю, что прав Илья.

Сенклер коротко выдохнул через нос. Он достал телефон, посмотрел на экран и, не убирая его, повернулся к Вязову.

— Олег, номер дежурной части у вас?

— Есть, — сказал Вязов.

— Дайте мне.

— Ричард, — начал я.

— Я позвоню сам, — Сенклер поднял ладонь, не давая мне договорить. — И сам буду с ними разговаривать. Илья останется при зверях, ты поедешь домой, а лаборанты поедут туда, куда им положено. Я это решу.

— Как?

— Это моё дело, как, — сказал он. — Ты своё уже сделал.

Вязов продиктовал ему номер с экрана своего телефона. Сенклер набрал его, приложил трубку к уху и отошёл к двери, чтобы не стоять у клеток.

— Добрый день, — сказал он в трубку. — Моя фамилия Сенклер. Я хочу сообщить о преступлении.

Наряд приехал минут через сорок, на бело-синей «Газели» с решёткой на заднем окне и следом приехала легковая машина. К этому времени я уже сидел в машине Сенклера, куда он отправил меня, едва положив трубку.

— Ты врач, — сказал он мне в коридоре. — Врачам на оформлении делать нечего. Сиди в машине, окно можешь приоткрыть. Если тебя спросят, ты мой врач. Фамилию не называй, пока я не скажу.

— А если спросят фамилию?

— Не спросят. Я им дам другую.

Вязов переставил машину Сенклера во двор, ближе к крыльцу. Я сидел теперь сзади, в десяти шагах от двери, с приспущенным на ладонь стеклом. Отсюда было слышно почти всё, что говорили на крыльце, и почти ничего не было видно из того, что делали внутри.

Старший наряда оказался капитаном лет сорока, с усталым лицом и планшетом под мышкой. Он поздоровался с Сенклером за руку, представился, но фамилию я не расслышал. Сенклер говорил с ним на крыльце минут десять, ровно и по порядку.

— Я собирался перевести фонду деньги, — говорил Сенклер. — Крупную сумму. Перед этим я всегда смотрю, куда перевожу. Приехал без предупреждения, посмотреть, как содержатся животные. Нашёл вот это.

— Что именно нашли? — капитан записывал в планшет.

— Зал с клетками. В клетках старые животные из городских отловов, у которых откачивают жидкость из Ядра. Мне объяснили, что после этого они живут от одного до трёх дней. Журналы, холодильник и пробы внутри, мои люди ничего не трогали.

— Кто объяснил?

— Сотрудник фонда. Ветеринар. Он сообщил мне о том, что здесь происходит, и он сейчас при животных. Животные нетранспортабельные, без него к утру половина погибнет. Он вам нужен как свидетель и как врач, капитан, и я прошу оставить его здесь.

— Это решит следователь.

— Значит, я поговорю со следователем, — сказал Сенклер. — А до тех пор мои люди здесь, у дверей, и никто отсюда ничего не вывезет. Это я вам гарантирую.

Капитан посмотрел на него, потом на Вязова у двери и записал что-то ещё.

Потом из здания начали выводить людей. Их выводили по двое мимо машины, так что я впервые увидел их всех. Лаборантов было человек пятнадцать, в основном молодых, в белых халатах поверх курток. Кто-то шёл молча, кто-то пытался объяснить полицейским, что он здесь только моет пробирки. За ними вывели охрану и вахтёра. Палыча я узнал сразу, ночью я видел его вблизи дольше, чем хотел. Поравнявшись с машиной, он повернул голову и посмотрел на заднее стекло.

Я наклонился к сумке и стал перекладывать в ней системы, все до одной, по второму разу. Когда я выпрямился, Палыча уже сажали в «Газель».

Последним на крыльцо вышел мужчина в хорошем пальто поверх халата, полный, с аккуратной бородкой и с кожаной папкой под мышкой. Он шёл сам, без конвоя, и говорил на ходу, обращаясь к капитану.

— Я главный лаборант, Кожин, Эдуард Витальевич. Я хочу заявить, что все работы ведутся по регламенту фонда. Регламент согласован, у меня есть документы. — Кожин хлопнул ладонью по папке. — Если вы позвоните в правление, вам всё объяснят. Я могу назвать фамилии людей, с которыми это согласовывалось.

— Назовёте следователю, — сказал капитан.

— Минуту, — Сенклер шагнул к ним. — Капитан, этого человека я попрошу оставить мне на полчаса. Мои люди потом сами привезут его к вам в отдел. Под расписку, если нужно.