Капитан посмотрел на Сенклера долгим взглядом. Он явно взвешивал, сколько будет стоить ему отказ.

— Зачем он вам?

— Он хочет назвать фамилии, — сказал Сенклер. — С ним я поговорю отдельно. Потом он назовёт их вам, и вам будет проще.

Кожин открыл рот, посмотрел на Сенклера и промолчал. Вязов подошёл и встал рядом с ним, не трогая его. Папку Кожин прижал к себе плотнее.

Капитан в итоге махнул рукой.

— Под вашу ответственность, — сказал он. — В отделе он должен быть к восьми.

— Будет.

Капитан пошёл к «Газели», но на полдороге остановился у нашей машины и наклонился к приоткрытому стеклу. Я увидел его глаза, светлые, усталые, и планшет под мышкой.

— А вы кто? — спросил он.

— Это мой врач, — не повышая голоса, с крыльца сказал Сенклер. — Я его привёз посмотреть животных. Он посмотрел и уезжает.

Капитан посмотрел на меня ещё раз, внимательно, задержав взгляд на сумке у меня на коленях. Потом выпрямился и ушёл.

Сенклер спустился с крыльца, открыл заднюю дверь и наклонился ко мне.

— Тебя отвезёт человек Олега, — сказал он. — Я остаюсь. Мне надо поговорить с Эдуардом Витальевичем и дождаться следователя.

— Ричард, Илья…

— Илья останется здесь с моими людьми. Я сказал, что решу.

— А о чём вы будете говорить с Кожиным?

— Это потом, — Сенклер выпрямился. — Езжай. Тебе завтра с утра колоть своих стариков.

Он закрыл дверь и пошёл обратно к крыльцу, где Кожин стоял рядом с Вязовым, всё так же прижимая к себе папку. Вязов отдал ключи одному из своих людей, тот сел за руль, и машина тронулась.

Мы выехали за ворота. Ворона на заборе так и сидела над калиткой.

В клинику я вошёл в начале седьмого. Человек Вязова высадил меня у крыльца, кивнул и уехал, так и не сказав за всю дорогу ни слова.

В приёмной горел свет. Ксюша сидела за стойкой над журналом, Саня грыз сушку на подоконнике. Денисов у шкафа с препаратами что-то сверял по листу. Когда я вошёл, все трое разом подняли головы.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша вскочила, задев локтем стаканчик с ручками, и ручки раскатились по стойке. — Живой! А мы тут! А Екатерина Андреевна сказала, что вы в машине сидите, а Саня сказал, что раз в машине, значит, вас взяли!

— Я не так сказал, — Саня спрыгнул с подоконника. — Я сказал, что если Миха в машине молчит, значит, дело серьёзное, потому что Миха молчать не умеет. Мих, ну что там?

— Сейчас. Где Екатерина Андреевна?

— В стационаре, — Денисов отложил лист. — Замер в шесть.

В стационаре было тепло и тихо. Смолина стояла у вольера Графа с планшетом, Любовь Степановна мыла миски у раковины. Старики спали по своим местам, Граф у решётки, Найда в углу на старом одеяле. Пуховик лежал на пледе у батареи и поднял голову, как только я открыл дверь.

— Михаил Алексеевич, — Смолина повернулась ко мне. — Замер в шесть ровный, у всех. Граф лучше, чем в три. Вторая доза в пять тридцать, очерёдность та же, ампулы в холодильнике, я их пересчитала дважды.

— Спасибо. Юрку до утра не выпускайте, пусть просится. И в пять сюда не приходите, я сам приду к пяти и с Графа начну, вы мне нужны к восьми, на замер.

— В пять я всё равно здесь буду, Михаил Алексеевич, — Смолина сделала пометку в планшете. — Вы придёте, а я уже буду. Ампулы считала я, мне и подавать.

Пуховик встал, подошёл и ткнулся мне носом в карманы куртки, потом в сумку. Он обнюхал меня основательно, со всех сторон, и сел у ног.

«…пахнешь чужими… железо… старые звери пахнут… а рыба где?..»

— Рыба будет, — сказал я ему вслух. — Не сейчас. Я обещал, значит, будет.

Пуховик посмотрел на меня с сомнением, чихнул снежинкой и вернулся на плед.

Команда втянулась в стационар следом за мной, так что через минуту в нём стало тесно. Ксюша села на табурет у двери, Саня прислонился к косяку. Денисов прошёл к окну. Петрович вышел из лаборатории, вытирая руки полотенцем, и на пороге остановился. Последними с полки над шкафом спустились Феликс и Паскаль, а Нюша пришла из приёмной своим ходом и устроилась под столом.

Я рассказал им всё коротко, по порядку: что люди Сенклера без шума собрали лаборантов в одной комнате и что в зале все звери оказались живыми. Отдельно я упомянул Ветшева, не отходившего от клеток две ночи и день, и главного лаборанта, которого Сенклер оставил себе на полчаса.

— Лабораторию закрыли, — сказал я. — Лаборантов увезли в отдел. Ветшев остался при зверях, с ним люди Сенклера. Фондом теперь занимается Сенклер.

— А с Ветшевым что будет? — спросил Денисов. — Михаил Алексеевич, он же у них числится. Если следователь решит, что он соучастник…

— Сенклер обещал решить.

— Как?

— Не сказал. Сказал, что это его дело, как.

— А если всё-таки увезут? — Денисов не отступал. — Там же флаконы менять каждые несколько часов, по его же пластырям. Люди Сенклера флакон не поменяют.

— Тогда позвонят мне, и я поеду. Больше некому, Кирилл, ты при стариках.

Денисов покачал головой и записал что-то на полях листа, хотя писать там было, по-моему, нечего.

Феликс тем временем перебрался на спинку стула и выпрямился.

— Товарищи! — проскрипел он. — Комендатура объявляет операцию успешно завершённой. Объект противника ликвидирован, агент Приёмник выведен из-под удара, личный состав потерь не понёс. Комендатура требует наградить отличившихся.

— Кого именно? — я сел на край стола.

— Коменданта, — сказал Феликс. — За руководство операцией.

— Ты руководил операцией по телефону, через Екатерину Андреевну.

— Связь, нерв армии, — отрезал Феликс. — Без связи нет руководства.

— Я тоже отличился, — Паскаль спустился по ножке стула и сел передо мной, поджав хвост. — Я весь день был в полной боевой готовности. Это очень утомляет, Михаил Алексеевич, вы не представляете, как. И я считаю, что награда должна быть материальной. Например, съедобной. Например, с кремом.

— Эклер на этой неделе ты уже съел.

— Это был плановый эклер, — Паскаль даже привстал. — А это наградной. Это разные эклеры, их нельзя путать, у них разное основание.

— Основание одно, Паскаль, у них тесто заварное.

Саня у косяка хрюкнул в кулак. Паскаль посмотрел на него с укоризной и стал медленно синеть от обиды, начиная с хвоста.

Нюша вылезла из-под стола и подошла ко мне. Она посмотрела на меня снизу и тихо спросила, почти шёпотом:

— Михаил Алексеевич, а они за нами вернутся?

В стационаре все замолчали. Даже Феликс перестал переминаться на спинке стула.

— Нет, — сказал я. — За вами никто не придёт. Из фонда никто, из лаборатории тоже. Там теперь полиция, а у дверей люди Сенклера.

— А за теми, кто там?

— За теми тоже. Там Ветшев. Он их не отдаст.

Нюша подумала и кивнула.

— Тогда хорошо, — заключила она и вернулась под стол.

Ксюша шмыгнула носом и отвернулась к окну, будто что-то там увидела.

— Так, — сказала она, повернувшись обратно и вытерев глаза рукавом. — Михаил Алексеевич, вы ели? Вы же опять не ели! Пойдёмте к Марине. Все пойдёмте! Чай, торт, нормально посидим хоть раз. Мы же неделю нормально не сидели!

— Я ел у Сенклера.

— Это было в обед! — Ксюша не сдавалась. — Это было давно!

Я посмотрел на Смолину, а она на стариков.

— Та идите уже, — Любовь Степановна выключила воду и вытерла руки о фартук. — Шо вы на меня смотрите, як на сторожа? Я посижу. Стариков я покормлю, замер в восемь сниму, Екатерина Андреевна мне всё написала. А не дай бог шо, позвоню, вы ж рядом будете. Идите, идите. Сынок, вы на себя в зеркало гляньте, вы ж зелёный уже, ото ж.

— Любовь Степановна, вы уверены?

— Я в своей жизни уверена в двух вещах, — сказала она. — Шо вы не ели и шо я вас отсюда выгоню. Идите.

Мы пошли.

В кафе «У Марины» в этот час у окна сидели двое, и больше никого. Марина стояла за прилавком у кассы, пересчитывала выручку и, увидев нас в дверях, считать не перестала.

— Шестеро, — сказала она, не поднимая глаз. — Два стола сдвигайте сами, у дальней стены. Стулья берите от окна, там двое, им хватит. Торт «Прага» есть, один целый и половина. Чай в двух чайниках. Больше ничего не дам, кухня в восемь закрыта.