«…и меня… проверь меня… внутри… стучит не так…»

Эклер пришлось положить на край стола.

— Кирилл, — сказал я. — Он просит, чтобы ты его проверил.

Денисов посмотрел на барса, потом на меня. За ночь у него под глазами залегли синие тени, и очки он так и не поправил.

— Михаил Алексеевич, он здоров, — сказал он мягко, как говорят больному, который просится на рентген без показаний. — Он всю ночь лежал рядом с ними, это же нормально, ему тревожно, он за вами повторяет. У него Ядро четвёртого уровня, молодое, его не трогали. Его никто ничем не кормил, он у нас всё время на глазах.

— А ну-ка проверь его, — нахмурился я.

Я сказал это негромко, но Ксюша остановилась в дверях с чайником в руках, а Любовь Степановна открыла глаза.

Денисов постоял ещё немного, потом поставил лоток на стол.

— Пойдём, — сказал он Пуховику. — Пойдём, раз ты сам просишь.

Пуховик пошёл за ним в коридор, к эфирографу, сам, без поводка, ни разу не оглянувшись на меня. Я встал и пошёл следом. В дверях аппаратной я остановился и стал смотреть, как Денисов укладывает барса на платформу и как Пуховик ложится, послушно положив голову на передние лапы.

Эфирограф собирал модель три минуты. Денисов стоял перед экраном, сложив на груди руки. Мне были видны только его спина и затылок, пока модель медленно складывалась из сетки в Ядро. Денисов наклонился к экрану, нажал клавишу, и рядом с Ядром Пуховика на экране встало вчерашнее Ядро Пирата, из его столбика, из записи в восемнадцать сорок.

Он повернулся ко мне. Глаза за кривыми очками у него стали совсем круглые, он открыл рот, но не сразу смог что-то сказать.

— Михаил Алексеевич, — выговорил он. — У Пуховика тот же чужой ритм.

Денисов повернулся обратно к экрану и вытащил из нагрудного кармана свой листок.

Столбик на нём шёл с вечера, мелким ровным почерком, по часам и по кличкам. Он провёл пальцем вниз до записи в восемнадцать сорок, приложил листок к краю экрана и долго водил глазами с бумаги на модель и обратно.

— Та же частота, — проговорил он. — Михаил Алексеевич, удар в удар. Вчера в восемнадцать сорок у всех девятерых была одна частота на всех, вот она, у меня записана. И у него сейчас ровно она.

Пуховик лежал на платформе, положив голову на передние лапы, и смотрел на меня снизу. Денисов закончил с ним ещё минуту назад, но барс не слезал, только шевельнул ухом, когда я подошёл и сел рядом на край.

Я положил ладонь ему на бок. Шерсть была холодная и чуть сырая после ночи на кафеле. Ядро под ладонью билось часто и ровнее, чем вообще бывает у живого зверя: за целую минуту я не поймал у него ни одной паузы.

Ночью я видел, что звери, рядом с которыми он ложится, дышат ровнее, чем в начале ряда, и записал это в заслуги барсу. Крупное спокойное тело рядом и холод от его шерсти помогают зверю в переноске, ничего удивительного я в этом не нашёл. Теперь та же картина читалась иначе. Пуховик ложился вдоль переносок, прижимался к решётке боком, и чужой ритм уходил с соседа на него. Старикам становилось легче, потому что часть того, что их гнало, забирал себе молодой барс четвёртого уровня, а сил на это у него хватало.

— Он снимал с них, — сказал я. — Кирилл, он всю ночь лежал и снимал это с них на себя.

Денисов перевёл взгляд с барса на листок и обратно.

— Так же не бывает, — неуверенно возразил он. — Ритм с одного Ядра на другое не переходит. Через решётку, через воздух… Михаил Алексеевич, я про такое нигде не читал. Ядра друг другу ничего не передают.

— Он сам лёг к решёткам, — я провёл ладонью по загривку барса. — Прижался к ним боком, сразу к трём переноскам, и Граф был у самого его бока. Помнишь, Граф за ночь ни разу не сорвался?

Денисов открыл рот и закрыл.

У меня не вовремя толкнулось в груди. Я решил, что это бессонная ночь и эклер Любови Степановны, съеденный натощак, и про себя даже усмехнулся. Тут толкнулось снова, между двумя ударами моего собственного сердца, слабо и отдельно. Этот удар я узнал.

Мы с Пуховиком были в Сопряжении с той самой ночи, когда я его спас. Ядро у него подстраивалось под мой пульс, это я знал по себе и много раз проверял браслетом. Канал шёл в обе стороны, и по нему ко мне сейчас пришёл удар из Ядра барса. Это был чужой удар.

Я услышал шорох над шкафом с документацией. Феликс влетел в аппаратную вслед за нами, сел на шкаф с размаху и задел крылом стопку старых распечаток. Верхний лист соскользнул и лёг на пол у моих ног.

— Комендант на месте, — объявил он хрипло. — Требую доклада. Барс является личным составом объекта. Состояние личного состава находится в ведении…

— Подожди, Феликс, — попросил я.

Он посмотрел на меня сверху, на мою руку на боку барса, и на полуслове замолчал.

Я сунул вторую ладонь под халат, себе на грудь, и стал считать.

Лишних ударов выходило три на каждые десять моих. Денисов тем временем переключил экран на динамику и что-то тихо пересчитывал, шевеля губами.

— Частота падает, — сказал он, не поднимая головы. — Михаил Алексеевич, у него падает так же, как у них вчера вечером. Тот же наклон, я сверил. Если линейно… — он запнулся, ещё раз заглянул в листок и всё-таки договорил: — Если линейно, к обеду он ляжет, как Найда.

Я убрал руку из-под халата и прикинул, чем мне его держать. Браслет сел в начале третьего, на второй мембране, а запасной у меня не было. Последний стабилизатор ночью ушёл в Графа. Успокоительного не осталось, да и толку от него здесь никакого: Пуховик не срывался, его ровно и спокойно гнали вниз.

Пробирки для крови стояли у Денисова в лотке пустыми, и ответа по ним раньше вечера ждать не приходилось. Эфирограф показывал всё до последнего удара и ничего не лечил.

Оставались руки и канал. Ночью руками и эмпатией я сбивал с Найды чужой ритм, пока её Ядро не вспомнило своё. С Пуховиком у меня было больше, чем руки: Сопряжение, готовая дорожка, по которой его Ядро давно шло за моим сердцем. Если задать ему мой ритм по этой дорожке, Ядро может узнать хозяина и пойти за ним, бросив чужой.

Дверь аппаратной приоткрылась, и в щель заглянула Ксюша с двумя кружками в руках.

— Михаил Алексеевич, я чай принесла, вам с чабрецом, я нашла, он в ординаторской стоял за банкой кофе, а Кириллу Андреевичу просто чёрный, он же чёрный пьёт, да? — выпалила она и тут увидела, как я слезаю с края платформы на пол. — Ой. А вы куда?

— Чай потом, Ксюша, — я лёг на бок на холодный линолеум, лицом к барсу. — Закрой, пожалуйста, дверь и никого сюда не пускай. Любовь Степановну тоже. Её в первую очередь, она начнёт меня поднимать.

Ксюша перевела взгляд с меня на барса. Кружки у неё в руках перестали дрожать.

— Поняла, — сказала она тихо и твёрдо, совсем другим голосом, и с той стороны закрыла дверь.

— Михаил Алексеевич, — Денисов развернулся ко мне вместе с табуретом. — Вы хотите задать ему свой ритм через Сопряжение. Я правильно понимаю?

— Правильно. Его Ядро давно ходит за моим сердцем, оно меня знает. Задам ритм по ней, и оно узнает хозяина.

— А если пойдёт наоборот? — он снял очки и сразу надел их обратно. — У него ритм сейчас сильнее вашего, он его полночи набирал с девятерых. Вы же сами говорите, канал в обе стороны. Если это пойдёт по каналу к вам… У вас сердце, Михаил Алексеевич. Сердце так не разгоняют, у него нет запаса, как у Ядра. И откачивать вас мне нечем. Стабилизатор человеку не колют, даже адреналина у нас…

— У нас есть ты и эфирограф, — я подвинулся ближе, так, чтобы грудь барса пришлась мне под ладонь. — Смотри на экран и называй его частоту вслух. Каждые несколько ударов. Пойдёт вниз, скажешь. Пойдёт вверх, тоже скажешь. Если я начну считать неправильно или замолчу, тряси меня. Вслух и громко, Кирилл. Я буду с закрытыми глазами.

Денисов хотел возразить ещё раз, я видел это по тому, как у него ходил кадык. Он посмотрел на барса и повернулся к экрану.

Пуховик сам сполз с платформы. Свесив передние лапы, он тяжело, всем телом, перетёк на пол и лёг на бок рядом со мной, спиной к моему животу, подставив грудь под ладонь.