Саня стоял посреди приёмной и смотрел на дверь. Пуховик сидел у моих ног.

— Всё, — сказал Саня. — Уехал.

— Уехал.

— Мих, а он Юрке на «спасибо» не ответил. Это нормально?

— Нормально. Он так отвечает.

Я прошёл в стационар. Место у дальней стены, где всё это время лежал Вэллор, было пустым. На полу осталась вытертая полоса вдоль плинтуса, где он клал хвост. В одном месте линолеум у стены продавился от его веса. Пуховик подошёл к этому месту, обнюхал его, потом лёг на него сам, на всю длину, и положил морду на лапы.

Феликс прилетел следом и сел на свою жердь.

— Товарищ главврач, — сказал он без всякого пафоса. — Прошу внести в протокол. Объект сменил дислокацию. Личный состав уменьшился на одну единицу.

— Вноси, — сказал я.

Саня поставил чайник и вернулся ко мне с двумя кружками. Мы сидели в стационаре на табуретах, пили чай и смотрели, как Пуховик лежит на месте Вэллора. Говорить не хотелось обоим. Я думал о том, что Ксюше надо позвонить сегодня, пока она не узнала от Сани, и что звонить я не хочу, потому что говорить придётся долго.

Телефон зазвонил сам. На экране было «Ксюша».

— Мельникова, — определил Феликс с жерди, не открывая глаз. — Передайте ей, что личное дело на разведчика не дописано. Она остановилась на особых приметах.

— Передам, — сказал я и взял трубку.

— Ксюша, привет. Я как раз хотел тебе…

— Михаил Алексеевич, — перебила она. Голос у неё был тихий и твёрдый, тот самый, который появлялся у неё у операционного стола и больше нигде. — Михаил Алексеевич, вы мне велели первым делом сказать вам. Я говорю. Мне сейчас позвонили.

— Кто? — я поставил кружку на пол.

— Женщина. Вежливая очень. Сказала, что из фонда «Вторая жизнь», что им передали мой номер из пункта в Колпине и что они очень рады, что я хочу помогать. Я ей ничего не сказала, Михаил Алексеевич, я честно ничего, я сказала, что перезвоню. А она сказала, что знает, что я работаю в ветклинике, и спросила, в какой.

Саня перестал пить чай и смотрел на меня.

— Ты назвала?

— Нет. Но она не очень и спрашивала, Михаил Алексеевич. Она как будто уже знала. Она сказала…

Ксюша замолчала. Я услышал, как она вдохнула.

— Она сказала, что фонд готов сотрудничать с клиникой. Спрашивают, сколько у нас невостребованных и когда можно забрать.

— Сколько у нас невостребованных, — повторил я. — Ксюша, ты им что-нибудь ответила?

— Ничего, Михаил Алексеевич. Я сказала, что перезвоню, и сразу вам, — помотала головой ассистентка.

— Правильно сделала. Теперь слушай. Им не перезванивай. Если позвонят ещё раз, трубку не бери, а если возьмёшь случайно, говори, что занята, и клади. Номер её у тебя записан?

— Записан. Я сразу записала, пока она говорила, у меня ручка была.

— Тогда отправляй мне номер и приезжай в клинику. Прямо сейчас, если можешь.

Ксюша помолчала. В трубке что-то зашуршало, и я услышал, как она уронила что-то лёгкое и сказала ему «ой».

— Что-то случилось? — спросила она уже другим голосом, обычным.

— Приедешь, расскажу.

— Я через сорок минут буду. Михаил Алексеевич, у вас там все живы?

— Все живы, — сказал я. — Приезжай.

Я положил телефон на колено. Саня смотрел на меня поверх кружки и ничего не говорил, и это было на него непохоже.

— Сам скажешь? — спросил он тихо, чтобы не разбудить Пуховика, хотя тот не спал.

— Сам, — сказал я. — Ты начнёшь издалека и выдашь ей это посреди какой-нибудь своей истории. Она должна услышать это коротко и от меня.

— Мих, она реветь будет.

— Будет, — согласился я. — Поэтому я ей скажу здесь, а не по телефону. По телефону она будет реветь одна в автобусе, а здесь хотя бы при нас.

Саня кивнул, допил чай и пошёл мыть кружку. Я остался на табурете и смотрел на Пуховика. Барс лежал на полосе вдоль плинтуса, вытянувшись во всю длину. Места ему на ней хватало с большим запасом. Хвост он положил туда, где лежал хвост Вэллора, и время от времени им подёргивал.

«…пахнет… большой пахнет… тут лежу… никто не займёт…»

— Никто не займёт, — сказал я ему. — Лежи.

Ксюша приехала на пять минут быстрее обещанного. Я услышал, как хлопнула входная дверь, а потом как в приёмной что-то загремело. Судя по звуку, это была стойка с зонтами. Люба поставила её у входа в начале осени, и Ксюша с тех пор роняла её через раз.

— Я подниму! — крикнула она из приёмной. — Я сейчас, Михаил Алексеевич, я уже подняла!

Она вошла в стационар в расстёгнутой куртке, с листком из блокнота в руке, и на пороге сразу остановилась. Кувалда, который шёл за ней от самой двери, сел у её ноги.

Ксюша смотрела на дальнюю стену. У плинтуса лежал Пуховик, больше там никого не было.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — А где…

— Уехал, — я встал с табурета. — Сегодня в девять за ним приехал Артур Горай. У Горая для него всё готово, место построено, защита стоит. Вэллор уехал насовсем, Ксюша.

Она не ответила. Она прошла мимо меня к дальней стене, обходя табуреты, и остановилась над Пуховиком. Пуховик поднял голову и посмотрел на неё. Ксюша присела на корточки и положила руку на линолеум, на продавленное место у стены, где Вэллор опирался боком.

Я ждал. Саня вернулся из коридора с вымытой кружкой и встал в дверях. Я показал ему ладонью, чтобы он не подходил.

Ксюша сидела так минуты две. Потом она погладила Пуховика по голове, встала и повернулась ко мне. Глаза у неё были мокрые, но плакать она не стала, а сняла очки и вытерла их краем свитера.

— А почему вы мне вчера не сказали? — спросила она. — Вы же вчера знали.

— Знал, — сказал я. — Горай позвонил в субботу вечером. Я решил, что скажу тебе, когда он уедет.

— Почему?

— Потому что ты бы приехала в девять, — я развёл руками. — И стояла бы у тента. А там был чужой водитель от Горая и туман на всю улицу, и мне надо было, чтобы у тента стояло как можно меньше народу. Это моё решение, Ксюша. Можешь на меня за него злиться.

Ксюша надела очки обратно и посмотрела на меня через них. Голос у неё стал тихий и твёрдый.

— Я не злюсь. Я бы правда приехала. И стояла бы, и ревела бы, и этот водитель бы на меня смотрел. Вы правильно решили. Мне просто обидно, что я не попрощалась.

— Он сам скажет, когда его навестить, — сказал я. — Мне он так сказал. Когда скажет, поедем.

— Вместе? Михаил Алексеевич, вы меня правда возьмёте? Я не буду реветь, я только посмотрю, как он там устроился, и всё… — Ксюша смотрела на меня поверх очков и ждала.

— Если пустит вместе, то вместе.

Ксюша кивнула и шмыгнула носом. Потом она вспомнила про листок в руке и протянула его мне.

— Вот. Это я записала, что она говорила, пока помнила. Я по дороге в автобусе ещё дописала, там внизу. Номер же уже у вас.

Почерк у Ксюши, когда она пишет на весу, прыгает по листку вверх и вниз, и последние слова у края заваливаются вбок. Ниже шло: «вежливая очень», «рады, что хочу помогать», «знала, что клиника», «невостребованные, сколько и когда забрать», и в самом низу, уже другой ручкой, подчёркнуто: «спросила, как у нас со стариками».

— Это она тоже спросила? — я показал на последние слова.

— Она в самом конце, — Ксюша поправила очки. — Я это не сразу записала, вспомнила уже в автобусе. Она спросила, есть ли у нас старенькие, которых никто не берёт. Я сказала, что не знаю, и что перезвоню.

Я сложил листок пополам и убрал в карман куртки, к первому листку Ксюши, который лежал там уже несколько дней.

С жерди у окна подал голос Феликс. Его разбудило шмыганье, и он, распушившись, смотрел одним глазом на Ксюшу.

— Прошу занести в протокол, — проскрипел Феликс. — Личный состав осведомлён о передислокации объекта. Личный состав скорбит. Скорбь в рабочее время контрразведка допускает в объёме не более пятнадцати минут.

— Я тебя тоже люблю, Феликс, — сказала Ксюша и шмыгнула носом ещё раз.