— Строгий, — сказала она погодя, но уже без обиды. — Ото ж правильно. Шоб не бегать с двумя книжками.

Больше никто ничего не сказал.

— Работаем, — сказал я.

Когда через двадцать минут я вышел из стационара, они сидели за компьютером вдвоём. Ксюша щёлкала мышкой и тараторила про столбцы. Любовь Степановна сидела рядом на табурете, держа в руках закрытую тетрадь, и время от времени тыкала пальцем в экран, приговаривая: «Та шо он у тебя мигает». Журнал лежал на краю стойки, под мандаринами.

В полдень в приёме был перерыв. Денисов ушёл мыть руки после таксы, Ксюша с Любовью Степановной разбирались в компьютере уже без крика. Я сел с телефоном в ординаторской.

Номер Ветшева у меня был с прошлого раза, со второго звонка. Он ответил после пятого гудка.

— Да.

— Илья, это Покровский. Как у вас там?

— Нормально, — сказал Ветшев. Голос у него был сиплый и тусклый, без привычной колючки. — Не приезжайте.

— Я ещё не сказал, что приеду.

— Не приезжайте, — повторил он.

Где-то за ним, в глубине зала, коротко и часто пищал монитор. Я слушал этот писк, пока Ветшев молчал. Писк шёл неровно, с пропусками. Я знал, что такой звук бывает, когда линия проваливается вниз.

— Илья, у вас монитор…

В трубке щёлкнуло, и пошли короткие гудки.

Я посидел с телефоном в руке, глядя на график доз над столом. Перезванивать смысла не было: он не взял бы, а если бы взял, сказал бы то же самое.

Ветшев мог бросить трубку из гордости, а мог потому, что монитор пищал рядом и обе руки нужны были там. Судя по писку, гордость он приплёл для порядка.

— Кирилл, — я вышел в коридор. — Клиника до вечера на тебе. Старики по графику, замер в два и в шесть. Если что-то с Найдой, звони.

— А вы? — Денисов вытирал руки бумажным полотенцем и смотрел на меня с подозрением.

— А я к Ветшеву.

— А Екатерина Андреевна?..

— Екатерина Андреевна сейчас спит, — сказал я. — Пусть спит. Ты ей потом расскажешь, что я ушёл в здравом уме и выспавшийся.

— Она же меня спросит, почему я вас не остановил, — сказал Денисов и посмотрел на полотенце у себя в руках.

— Скажешь, что пытался. Ты пытался.

Денисов вздохнул: объясняться потом со Смолиной предстояло ему.

Потом я набрал Саню.

— Мих, — Саня ответил с первого гудка, на ветру. — Я во дворе. Кувалду выгуливаю. Чего?

— Ты на чём сегодня?

— На колёсах, — бодро сказал Саня. — Толяновская стоит. Ну седан. Ну тот.

— Ты его Толяну не вернул?

— Ну как не вернул… — в трубке зашуршало. — Я ему позвонил. Он сказал, ладно, пока не надо, у него всё равно спина. Он сказал, только не царапай. Я не царапаю. Мих, куда ехать?

— В промзону, к Ветшеву. Через пять минут у крыльца.

Перед выходом я зашёл в клиентскую. Пчела сидела в садке на веточке. Я взял садок с тумбочки обеими руками.

— Комендатура возражает, — с карниза объявил Феликс. — Боевая единица изымается без согласования.

— Комендатура согласует задним числом, — сказал я. — Пчела мне нужна там. Если с Ветшевым что-то случится, а меня рядом не будет, она прилетит сюда быстрее, чем кто-нибудь дозвонится.

— Я прилечу, — подтвердила пчела.

Феликс подумал и кивнул.

— Согласовано. Вылет оформляется как командировка.

— А я? — Паскаль свесил голову со шкафа. — Я тоже могу в командировку. Я в любую щель пролезу, вы знаете.

— Ты в машине позеленеешь на первой же яме, — сказал я. — Сиди. Форточка на тебе.

Седан Толяна стоял у крыльца с работающим мотором. Задняя дверь у него с первого раза не закрывалась, это я помнил, и Саня, выскочив, захлопнул её за мной с размаху, так что качнулся весь кузов. Кувалда сидел сзади, у другого окна, и при виде садка заинтересованно потянулся носом через сиденье.

— Кувалда, нельзя, — сказал Саня, перегнувшись назад и оттаскивая пса за ошейник. — Это не еда. Это коллега.

— Это пчела, — сказал я.

— Коллега-пчела. Мих, она у тебя теперь чего, ездит?

— Она теперь разговаривает.

Саня обернулся ко мне всем корпусом, забыв про дорогу. Я сказал ему про светофор, и он развернулся обратно.

— Да ладно, — сказал он. — Да ну. Скажи что-нибудь.

— Езжайте, пожалуйста, ровнее, — сказала пчела. — Тут трясёт.

Саня присвистнул. Минут пять он ехал молча, что для Сани было рекордом, и я уже начал волноваться, не случилось ли с ним чего. Потом его прорвало.

— Мих, а вот слушай, раз уж мы едем. Нам же машина нужна? Ну скажи, нужна?

— Нужна, — согласился я. — Я ещё насчёт фургона когда-то прикидывал. Прикинул и отложил.

— Не, фургон это другое, — Саня крутанул руль, объезжая яму, и пчела в садке переползла на другую веточку. — Это минивэн. Мне пацаны с автосервиса сказали. Мужик продаёт, переезжает, ему срочно. Минивэн нормальный, не битый, движок перебранный, я сам под ним лежал. Восемь мест, а если задние сиденья снять, туда вольер встаёт. Два вольера! Или носилки. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Не, ты не понимаешь, — Саня оторвал одну руку от руля и рубанул ею воздух. — Это ж скорая! Скорая для зверей! Наклейку на бок, номер клиники, мигалку на крышу, ну мигалку нельзя, ладно, без мигалки. Нам звонят, мы выезжаем. Сбили кого на трассе, плохо кому в частном доме, бабка с котом за городом, у которой автобус раз в день. Мы едем. Я за рулём, Ксюха со мной, она ж с любым зверем договорится. Приезжаем, грузим, везём к тебе. Мих, огонь же!

— Сколько?

Саня не моргнув назвал цену.

— Миллион сто. Он больше не скинет, я уже спрашивал. Сказал, он и так даром отдаёт.

За окном гаражи тянулись вперемешку с бетонным забором.

В уме я разложил то, что у нас было. На счёте клиники, за вычетом ампул и реагентов, благодаря гольдмановским клиентам, которые платили по пятикратному прейскуранту, лежало чуть больше миллиона ста. Хватало на всё. Только если отдать всё, что лежит, подушки на всякий случай не останется, а случаи у нас последнее время приходили по два в неделю. С другой стороны, за последний месяц мы на такси до Бродов и до отлова, а теперь на чужом седане, который нельзя царапать, наездили столько, что половина минивэна на эти деньги уже стояла бы у крыльца.

И Саня про скорую был прав. Это было неприятнее всего.

— Подумаю, — сказал я.

— Мих!

— Я сказал, подумаю. Смотри на дорогу, у тебя пчела в машине.

— Пчела всё слышала, — сказала она из садка.

Кувалда на заднем сиденье чихнул. Саня, сияя, свернул за товарной станцией в проезд между гаражами, и в конце проезда показался забор с воротами и машиной перед ними.

У ворот стоял тёмный внедорожник. Из него вылез крупный мужчина в куртке, оглядел седан Толяна вместе с Саней и псом и подошёл к моему окну.

— Вы куда?

— Я врач Сенклера, — сказал я. — Был здесь позавчера ночью.

Он пригляделся. Второй, в машине, опустил стекло и что-то сказал, чего я не расслышал. Первый кивнул.

— Проходите. Машина пусть тут стоит.

— Сань, жди, — сказал я и, взяв садок, вылез.

Дверь в зал была не заперта. Внутри горел свет, два ряда клеток тянулись вдоль стен, и в дальнем конце, у стола под лампой, сидел Ветшев.

На столе лежал пожилой енот, с седой мордой и катетером в шее. Капельница над ним стояла на штативе, флакон был наполовину пуст. Ветшев держал обе ладони у енота под рёбрами и нажимал. Монитор рядом пищал часто и сбивчиво, и линия на экране шла низко, проваливаясь на каждом третьем ударе.

Ветшев нажимал правильно, с той силой и в том ритме, в каком делают непрямой массаж Ядра. Только руки у него тряслись, и он сжимал их сильнее, чтобы унять дрожь, а от этого они тряслись ещё больше. Через каждые несколько нажатий ладонь соскальзывала, и линия опять проваливалась.

Он поднял на меня глаза. Очки у него сидели на самом кончике носа.

— Я же сказал, не приезжайте.

— Я слышал, — я поставил садок на край стола и встал рядом. — Дайте я.