Он не отошёл. Я положил свои ладони рядом с его, ниже, туда, где под рёбрами у енота, если нащупать правильно, отдаётся Ядро. Отдавалось оно слабо и с запинкой. Ветшев посмотрел на мои руки, потом на свои и убрал их.

Я начал. Ровно, без спешки, в том ритме, какой нужен Ядру этого размера и возраста, под каждый сигнал монитора. Я чувствовал пальцами, как оно отвечает, поначалу через раз, потом на каждое нажатие. Минуты через две линия на мониторе поднялась и пошла ровнее, без провалов. Я подержал ещё минуту, ослабляя нажим, и отпустил. Ядро держало само.

Ветшев сел на табурет и положил руки на колени ладонями вниз.

— Сколько раз за утро? — спросил я.

— Это третий.

— А до сегодняшнего утра?

— Ни разу. Ночь ровная была. Вчера ровно, ночь ровно.

Линия держалась ровной четыре минуты, и всё это время я стоял над енотом, не отходя от монитора. На пятой она дрогнула, на шестой провалилась.

Я положил руки обратно и запустил второй раз. Получилось быстрее, Ядро ещё помнило ритм, и через полминуты линия выровнялась.

Значит, дело было не в ночи и не в руках Ветшева. Что-то изменилось сегодня, и это что-то продолжало действовать.

— Илья, что вы сегодня меняли?

— Ничего, — сказал он и сразу поправился. — Подпитку. Вчера убавил на ступень, как говорил. Ночь прошла ровно, утром убавил ещё на одну.

— Всем?

— Всем. По графику.

Я посмотрел на флакон над енотом. Подпитка разгоняла Ядро и задавала ему ритм, один на всех, это я понял ещё на девятерых стариках. Пока её дают, Ядро идёт в чужом ритме. Когда её убавляют, Ядро должно вспомнить свой.

Молодое вспоминает за сутки. У этого енота стоял катетер в шее, значит, он был из самых тяжёлых и сидел на подпитке дольше остальных. Свой ритм его Ядро почти забыло, и вторая ступень за сутки оказалась для него слишком быстрой.

— Ему рано вторую, — сказал я. — У него своего ритма почти не осталось. Остальные вашу ступень, может, и держат, а он нет. Ему надо вернуть вчерашнюю дозу. Где журнал?

Ветшев подал мне с полки толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. Записи в ней шли мелким убористым почерком, по клеткам и по часам: кому сколько, когда, какая линия. Таких журналов я не видел даже у Смолиной.

Мы вернули еноту вчерашнюю дозу. Ветшев менял флакон сам, руки у него на этом деле трястись перестали. Потом мы пошли вдоль рядов, от клетки к клетке. У каждого зверя я смотрел линию на мониторе или слушал Ядро руками там, где мониторов не хватало, а Ветшев называл, сколько этот зверь сидел на подпитке и как перенёс первую ступень. Двоим с катетерами я вернул дозу, как еноту. Остальные вторую ступень держали, их я оставил как есть, но следующую ступень расписал в журнале каждому свою, через разное число часов.

У клетки со старой лисой Ветшев остановился сам.

— Эта с первой ступени, со вчера, — сказал он. — Держит.

— Давно на подпитке?

— Не из первых. Но давно.

Я послушал Ядро руками. Шло ровно, только коротко, без запаса.

— Ей следующую не торопить, — сказал я. — И смотреть чаще, чем по графику. Если начнёт частить, сдвигаем ещё.

— Я всем по часам ставил, — сказал Ветшев.

— По часам хорошо для флаконов. Ядро по часам не живёт, у каждого свой. Сколько сидел на подпитке, столько примерно и отвыкать будет.

Ветшев этого не записал. Он кивнул и пошёл к следующей клетке, и по тому, как он, уходя, посмотрел на лису, я понял, что он запомнил.

Это заняло около часа. Енот всё это время лежал под лампой, и линия у него больше не падала.

«…тише… не толкает больше… тепло…»

Приоткрыв глаза, он мутно посмотрел на меня, по-стариковски, и снова их закрыл.

— Держит, — сказал я.

Ветшев кивнул и, не вставая с табурета, начал клониться набок. Я поймал его за плечо.

— Ложитесь.

— Не лягу. Вы их не знаете.

— Я их теперь знаю по вашему журналу, — сказал я. — Вы четвёртые сутки спите урывками, Илья. Вы сейчас енота запускали трясущимися руками. Ложитесь. Я посижу до утра. Если что случится, я вас разбужу.

— Не разбудите.

— Разбужу. Мне нужно будет у вас спросить, где тут чайник.

Он посмотрел на меня поверх очков долгим тяжёлым взглядом и, вздохнув, их снял. В углу зала стояли три стула. Ветшев составил их в ряд и лёг, подложив под голову свёрнутый свитер. Он уснул так быстро, что я не успел спросить про чайник.

Потом я вышел к воротам.

Саня сидел в седане с открытой дверью и чем-то из пакета кормил Кувалду. Охранник у внедорожника курил, отвернувшись. Я подошёл к Сане и наклонился к двери.

— Я остаюсь до утра.

— Мих, — Саня перестал кормить Кувалду. — Тебе Екатерина Андреевна…

— Знаю. Слушай меня. Езжай, Кувалду отвези в клинику. И позвони своему мужику с минивэном.

Саня застыл с куском в руке. Кувалда, пользуясь моментом, аккуратно забрал кусок у него из пальцев.

— Брать?

— Позвони. Скажи, пусть придержит. Скажи, доктор сам приедет посмотреть. Я ещё ничего не решил.

— Мих! — Саня выскочил из машины и, не зная, куда деть руки, хлопнул ладонью по крыше седана. Седан качнулся. — Мих, я ж говорю, огонь!

— Не царапай машину Толяну, — сказал я. — И приезжай за мной утром.

Он уехал, мигнув мне фарами на прощание, и Кувалда смотрел на меня из заднего окна, пока они не свернули за гаражи.

Вернувшись в зал, я перенёс садок поближе к стульям, где спал Ветшев, и приоткрыл крышку.

— Ты остаёшься здесь, — сказал я пчеле. — Когда я уеду, ты сидишь с ним. Если ему станет плохо или если зверю станет плохо, а он не сможет, ты летишь в клинику. В клинике скажешь Феликсу или любому, кто будет. Дорогу помнишь?

— Помню, — сказала пчела. — Я её два раза пролетела. Туда и обратно.

— Это четыре раза.

— Туда и обратно ночью и сюда сегодня с вами, — терпеливо объяснила пчела. — Два с половиной. Я помню.

Я достал телефон. Олесе я обещал присылать адрес каждый раз, как уезжаю, одним сообщением, и я его написал: «Промзона за товарной станцией, лаборатория. Я у Ветшева, тут зверь тяжёлый. Ночую тут. Всё хорошо». Прочитав написанное ещё раз, я подумал и стёр «Всё хорошо», потому что Олеся читала это слово правильно. Потом напечатал его снова и отправил.

Остаток дня ушёл на журнал. Я проверял линии каждые полчаса, а у енота каждые пятнадцать минут. Двое с катетерами держали ровно. Одна старая лиса с первой ступенью к вечеру начала частить, и я поставил ей следующую на сутки позже, чем расписал. В шкафу у стены нашёлся электрический чайник и пачка такого старого чая, что заварка в нём слиплась комками. Я заварил его и выпил, потому что другого не было.

Олеся позвонила в девятом часу.

— Миш, — сказала она. Голос у неё был ровный, и это было хуже, чем если бы она кричала. — Ты опять.

— Я вчера выспался, — сказал я. — Десять часов. Ты же сама будильник выключила.

— Я выключила, чтобы ты выспался. А не чтобы у тебя был запас на ещё одну ночь. Миш, ты понимаешь, что это разные вещи?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Если бы понимал, ты бы сейчас был дома, — она помолчала, и я слышал, как у неё на кухне шумит вода. — Ты там ел?

— Чай пил.

— Чай. Какой чай?

— Старый.

— Миш, — сказала Олеся уже совсем другим голосом, и от этого голоса мне захотелось немедленно поехать домой. — Ты неделю не спишь. Ты на людей срываешься. Ты на Саню сорвался при всех. Так нельзя. Ты сам потом сидишь и сам себя ешь.

Я молчал. Про неделю я ей не говорил. Про Саню тем более.

— Откуда ты знаешь про Саню?

— Ребята из клиники сказали, — ответила Олеся. — А Екатерина Андреевна мне сама звонила. Днём. Она проснулась, позвонила в клинику и узнала, что ты уехал. И позвонила мне.

— Она тебе звонила?

— Она за тебя переживает, Миш. Она сказала, что ты её утром отпустил спать, а сам ушёл туда, откуда звонить некому. Она это мне вот так и сказала, этими словами. Мы с ней полчаса говорили.

Я представил себе Смолину, которая звонит Олесе и полчаса разговаривает с ней о моём сне, и не смог себе этого представить. Смолина никому не звонила, если звонок не касался замеров. А вот позвонила, и они обе полчаса обсуждали меня, как обсуждают пациента, не соблюдающего режим.