— В надзор с этим нельзя, — сказала Смолина. Она подалась вперёд и положила ладони на стол. — Первое, что спросит инспектор, откуда вы это знаете. Вы ответите, и дальше разговаривать будут уже с вами. Фонд останется ни при чём. Фонд благотворительный, у него договоры с отловами, печати, подписи заведующих. У вас подпись «Сидоров» и пёс, который пал.

Она помолчала.

— Я в Синдикате видела, как такие дела делаются. Их не носят в надзор. Их решают люди, у которых есть вес. Такой вес, что с ними фонду невыгодно ссориться.

— У меня такого веса нет, — сказал я. — У меня долги и сова на шкафу, которой по бумагам тоже нет.

— Комендатура есть, — отозвался со шкафа Феликс. — Комендатуру бумаги не интересуют.

— У вас нет, — согласилась Смолина. — А у кого-то из ваших знакомых, может быть, есть.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня спокойно и ждала.

Такой человек у меня был.

Я достал из кармана телефон.

Когда ко мне ехала проверка из надзора, Гольдман отказался тратить на неё свою услугу. Он тогда сказал, чтобы я приберёг его долг для случая, который этого стоит, а инспекторша с папкой таким случаем не была. Помочь он тогда помог, но отдельно, и долг остался целиком за ним.

Сейчас случай был ровно такой: звери под капельницами у Ветшева и фонд, который поил летучую мышь сладкой водой из бутылочки. Гольдман знал всех, кого стоило знать в городе, и разговаривал с ними на «вы» и с улыбкой. Фонду с ним ссориться было бы невыгодно.

Я нашёл в телефоне его номер и нажал вызов.

Длинных гудков не было. Записанный женский голос сообщил, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Я набрал ещё раз, с тем же результатом. Смолина смотрела на меня через стол. Феликс на шкафу вытянул шею.

Второй номер у меня был рабочий, приёмной «Золотого питомца». На него я не звонил ни разу, мне хватало первого. Трубку там взяли после второго гудка.

— «Золотой питомец», добрый день, — сказала девушка вежливым поставленным голосом. — Слушаю вас.

— Добрый день. Покровский, ветеринарная клиника. Мне нужен Давид Маркович, по личному делу. Его мобильный выключен.

— Михаил Алексеевич?

Голос у неё стал чуть теплее.

— Да, Давид Маркович вас упоминал. К сожалению, Давида Марковича нет. Он улетел.

— Куда? — спросил я.

— Этого я вам сказать не могу. Он улетел вчера вечером, связи с ним нет, и он просил его не беспокоить. Когда он вернётся, он тоже не сказал.

— Совсем нет связи? — переспросил я. — Мне не по пустяку, поверьте. Мне бы хоть на две минуты.

— Совсем, — сказала секретарь с искренним сожалением. — Мы сами не можем ему дозвониться, у нас тут три подписи ждут. Я могу передать, что вы звонили, как только он выйдет на связь. Что передать?

Я подумал, как сказать это в трубку постороннему человеку, чтобы Гольдман понял, а секретарь нет.

— Передайте, что звонил Покровский, — сказал я. — По тому долгу, который он велел приберечь. Он поймёт.

— По долгу, который велел приберечь, — повторила она, и я услышал, как она пишет. — Передам слово в слово, Михаил Алексеевич. Всего доброго.

Я положил телефон на стол.

— Доклад, — потребовал со шкафа Феликс. — Комендатура слышала только вашу половину разговора. Половина разговора, это сплетня.

— Гольдмана нет, — сказал я. — Улетел. Когда вернётся, никто не знает. Связи с ним нет даже у его собственной приёмной.

Феликс помолчал.

— Буржуазия, — проскрипел он с горечью. — Улетает, когда она нужна трудовому народу. Классика.

Дверь кабинета приоткрылась, и в щель просунулась голова Сани.

— Мих, барс доел, миску вылизал и спит, — доложил он. — Я чего зашёл. Кое-кто говорит, ты Гольдману звонишь. Дозвонился?

Догадываюсь, что этот кое-кто умеет становиться невидимым и жалуется на скуку в течение дня, по причине отсутствия эклеров.

— Улетел Гольдман, — сказал я. — Заходи и закрой дверь.

Саня зашёл, закрыл дверь и сел на подоконник, потому что свободного стула в кабинете не было.

— Значит, так, — сказал я. — Надо найти, кому идти к фонду вместо нас. Давайте по списку. Надзор.

— Надзор отпадает, — сказала Смолина. — Я объяснила почему.

— Серебряников не просто надзор, — возразил я, хотя сам в это не очень верил. — Он человек. Он мне в своё время поверил, когда никто не верил.

— Он вам поверил, когда у вас были чистые бумаги, — сказала Смолина. — Сейчас он задаст вам один вопрос: откуда сведения. Он задаёт вопросы в лоб. Что вы ему ответите? Что ночью проникли на объект и связали охрану? Он человек служебный, Михаил Алексеевич. Ему придётся.

Возразить было нечего. Серебряников именно так и сделал бы, с тем же сухим лицом, с каким задаёт любой свой вопрос.

— Полиция, — сказал я.

— Мих, ну какая полиция, — Саня даже съехал с подоконника. — Нас же первых и возьмут. Там Палыч связанный лежал, там Витёк этот с накладной, где Сидоров. Они ж Сидорова найдут. По камерам, по машине, Толян меня потом убьёт, седан-то на него записан.

— Полиция отпадает, — согласился я. — Кирилл.

— Кириллу Андреевичу не надо, — сказала Смолина мягче, чем говорила до этого. — Он честный. Он выслушает, ужаснётся и сам пойдёт в надзор, из лучших побуждений. Ещё и вас уговаривать будет пойти вместе.

Это была правда. Кирилл пошёл бы в надзор и по-своему был бы прав. Я потёр лоб.

Со шкафа донёсся шорох. Феликс развернулся к нам, распушил грудь и стал вдвое шире.

— Товарищи, — проскрипел он. — Комендатура слушает этот список уже пять минут и предлагает выход. Фонду надо объявить войну. Силами комендатуры. Ночной налёт на объект, захват лаборатории, освобождение угнетённых зверей из-под капельниц. Опыт у комендатуры есть, этой ночью был проведён успешный рейд.

Саня перестал тереть колено и посмотрел на Феликса с живым интересом.

— А сколько в комендатуре личного состава? — спросил он.

— Личный состав, — сказал Феликс и замолчал. Он подумал, переступил с лапы на лапу и продолжил с достоинством. — Комендант. Агент Приёмник, внедрён на объект. Арестованный Юрий, в резерве, после отбытия наказания. Свинья Нюша, по мобилизации.

— Свинья по мобилизации, — повторил Саня. — Сильно.

— Хамелеон Паскаль, — добавил Феликс, подумав. — При условии выдачи эклера.

— Эклер Паскалю положен раз в неделю, — сказал я. — На этой неделе он его уже съел. Война отменяется по бюджетным причинам.

— Комендатура запомнит, — с горечью сказал Феликс и отвернулся к стене.

Никто не засмеялся. Смолина смотрела в окно, а Саня в пол. Я перебирал в голове, кого знаю в этом городе, и выходило, что людей с весом я знаю двоих, и один из них улетел.

Второй был Сенклер.

Ричард Сенклер дал мне миллион на клинику и каждый месяц получал от меня сто двадцать тысяч, а я спас ему лес в Бродах вокруг фамильной усадьбы. Сенклер помнил свои долги так же точно, как мои платежи.

— Сенклер, — сказал я вслух.

Саня поднял голову.

— Мих, — сказал он осторожно. — Ты ж ему сам должен. Миллион.

— Я ему должен деньгами, — сказал я. — А он мне за Броды. Это разные долги, Сань. Он это знает лучше меня.

— У вас, Михаил Алексеевич, интересная бухгалтерия, — заметила Смолина.

Я нашёл в телефоне номер и нажал вызов. Сенклер взял трубку после первого гудка.

— Слушаю, Михаил.

— Ричард, добрый день. Мне надо с вами поговорить. Это важно и не по телефону.

— Рассказывай, — сказал Сенклер.

— Не по телефону, Ричард, — повторил я. — Дело долгое, там звери, и там фонд, который их забирает. Я бы не стал вас беспокоить, если бы было к кому ещё.

В трубке помолчали. Я слышал, как у Сенклера что-то шипит на сковороде.

— Приезжай ко мне домой, — сказал он. — Адрес пришлю сообщением. Через час. Я как раз закончу.

— Что закончите?

— Обед, — сказал Сенклер и отключился.