— Восемьдесят шесть, — сказала Смолина.

Через сорок минут на манжете было семьдесят четыре. Ядро у Пуховика билось ровно, не разгоняясь и не проваливаясь, удар в удар с моим сердцем. Смолина, не говоря ни слова, открыла вольер, жестом велела Пуховику слезть с моих колен и идти к эфирографу. Вернулась она минут через пять, и он лег обратно.

— Плюс одно, — сказала она. — От утреннего. Пошёл вверх.

— Перемерьте, — сказал я.

— Перемерила, — сказала Смолина. — Плюс одно, Михаил Алексеевич. Стабилен.

Я снял манжету и отдал её через решётку. Встать сил не было, да и Пуховик лежал у меня на ногах всем весом и вставать явно не собирался.

— Отсюда вывод, — сказала Смолина, сворачивая трубку тонометра. — Если я правильно поняла, лечение барса сейчас заключается в том, что вы спокойно сидите.

— Если совсем правильно, — сказал я, — то в том, что я сплю. Во сне пульс ниже всего. Мне бы часа три.

— Значит, спите, — сказала Смолина. — Это врачебное предписание. Ваше же, ночное, я его вам возвращаю.

Я хотел ответить, что надо ещё проверить Графа и рыжего пса, а в девять придёт Петрович и спросит, что в коробке. Сказать я успел только «Графа». Смолина что-то ответила, и я её уже не расслышал.

Последнее, что я помню, — тяжёлая голова Пуховика у меня на животе и его тихий и сонный голос:

«…спи… я тоже… вместе…»

Проснулся я от того, что кто-то сосредоточенно жевал у меня над ухом.

Это был Пуховик. Он лежал рядом, вплотную к моему плечу, и жевал угол пледа, на котором я, оказывается, спал. Плед кто-то подсунул мне под голову, а сверху меня укрыли большой курткой, пахнущей бензином и семечками. Куртку я узнал по запаху.

За решёткой вольера на корточках сидел Саня и смотрел на меня с огромным облегчением.

— Мих, проснулся, — сказал он. — А я уж думал, ты до вечера. Это моя куртка, если что. Екатерина Андреевна велела укрыть, сказала, на полу дует. А пол у нас холодный, я ж по себе знаю. Я тебя не будил. Никто не будил, она запретила. Петрович хотел, она ему так сказала, что он ушёл.

— Сколько времени?

— Без двадцати двенадцать.

Я сел. Шея у меня затекла, а в правой ноге, на которой всё утро лежал Пуховик, забегали мурашки. Пуховик перестал жевать плед, посмотрел на меня и ткнулся головой в бок.

«…проснулся… есть хочу… очень… мясо…»

— Будет мясо, — сказал ему я. — Сань, скажи Ксюше, пусть барсу паёк принесёт, двойной. Он заработал.

— Я ей уже сказал, — Саня поднялся, хрустнув коленями. — Он полчаса назад начал плед жевать, Екатерина Андреевна сказала, это хороший признак, значит, есть захочет. Ну я и сказал Ксюше.

Первым делом я пошёл к листку на стене. Под ночными цифрами появились утренние, в десять и в одиннадцать, всё тем же ровным почерком. Все столбики шли вверх. Граф поднялся до тридцати трёх, на ту отметку, с которой начинал падать перед полуночью. Пират и Найда прибавили по три деления. Пуховик в одиннадцать дал плюс четыре от утра, больше всех. Я постоял перед листком дольше, чем нужно, чтобы его прочитать.

Клиника тем временем работала. Из коридора доносился голос Ксюши, которая кому-то по телефону объясняла запись на приём. В стационаре у раковины стоял Денисов и смотрел на ряды переносок с таким лицом, с каким, наверное, человек смотрит на свою кухню, когда в ней поселилась чужая семья.

— Михаил Алексеевич, — сказал он, увидев меня. — Доброе утро. Если можно, два вопроса. Первый: куда мне ставить переноски, если сегодня придёт кто-то на стационар? У нас девять стариков, барс, плюс бокс занят, там какой-то рыжий пёс, которого вчера не было. Я его осмотрел, у него шов на оболочке Ядра, очень аккуратный. Это кто шил?

— Я шил, — сказал я. — Шов не трогай и не снимай повязку. Там оболочка до края полмиллиметра, я её ночью тянул на одной нити.

— А где? — Денисов моргнул. — У нас в журнале операции нет.

— Это второй вопрос, — сказал я. — Кирилл, давай про переноски. Стационар закрыт на карантин до послезавтра. Если кого-то привезут, клади в процедурную, я потом разберусь. Про рыжего я всё расскажу. Позже.

Денисов перевёл взгляд с меня на рыжего пса за стеклом бокса и обратно, и я видел, как он решает, спрашивать дальше или нет. Он решил не спрашивать.

— Хорошо, — сказал он. — Позже.

В дверях стационара появилась Ксюша, с блокнотом в одной руке и миской мяса в другой. Мясо она отдала мне, блокнот прижала к груди.

— Михаил Алексеевич, — затараторила она шёпотом, — я в девять ноль-ноль пришла, а Феликс мне сразу с жёрдочки, Мельникова, записывайте, арест. Я записала! А куда записывать, я не знала, у нас журнала арестов нет, я в журнал приёма записала, на последнюю страницу. «Юрий, летучая мышь, арестован комендантом за занос заразы в коллектив, арест с изоляцией, одним пунктом». Это правильно? Он сказал, что правильно. И ещё рыжий пёс. Саня сказал, что он по документам павший. А как записать павшего, если он живой? Он же живой, он хвостом бьёт!

— Запиши «поступил», — сказал я, ставя миску в вольер. — Без документов, подобран. И больше ничего.

— Подобран, — повторила Ксюша, записывая. — А павший где?

— Павший не у нас. Павший в другом месте, по другим бумагам.

Ксюша открыла рот, закрыла его и дописала в блокнот что-то короткое.

Пуховик тем временем ел так, что миска ездила по полу.

— Петрович где? — спросил я.

— У себя в лаборатории, — сказал Саня. — Коробку и пробирки забрал. Сказал, пока не посмотрит, ничего говорить не будет. И ещё сказал, что коробку вскрывать надо было в перчатках, а не ножом.

Это было похоже на Петровича. Я тоже не стал бы ничего говорить, пока не посмотрю.

Смолину я нашёл в ординаторской. Она сидела за моим столом, перед ней стояла кружка с остывшим чаем, а рядом лежал её ночной листок замеров, переписанный начисто. Феликс сидел на шкафу и, судя по тому, как он подобрался, когда я вошёл, ждал этого разговора давно.

— Вы обещали утром, — сказала Смолина. — Утро кончилось двадцать минут назад.

— Я помню.

Я закрыл дверь и сел на стул для посетителей, напротив неё.

— Рассказываю всё. Ветшев, это ветеринар. По диплому ветеринар, по ведомости лаборант. Он работает в бывшей ветлаборатории за городом. Это лаборатория фонда «Вторая жизнь».

— Того фонда, который забирает зверей из отловов, — сказала Смолина. — Со змеёй.

— Того самого. Ночью мы туда залезли. Я, Саня и звери.

— Как залезли?

— Через третью дверь, — сказал я. — Долго рассказывать. Охрану связали, вахтёр спал. Внутри зал, вдоль стен клетки, под капельницами звери. Из них качают нуклеолимфу и делают из неё топливо для боевых зверей. Паразит, который был у наших стариков, гонит лимфы втрое больше, поэтому их и заражают. Старых, тех, за кем никто не придёт.

Смолина взяла со стола листок замеров и положила обратно.

— Товарищ главврач опускает роль комендатуры, — со шкафа сухо заметил Феликс. — Ветшева завербовал комендант. Лично. Позывной «Приёмник» дал комендант.

— Феликс его завербовал, — согласился я. — У Ветшева был антидот. Он нам его отдал, десять ампул. И отдал рыжего пса, которому я зашил прокол на Ядре, у них после забора рвется оболочка.

Смолина слушала молча, не перебивая.

— А коробка? — спросила она.

— Коробку у калитки привёз курьер. Реагент для выпарки лимфы. Я за неё расписался.

— Своей фамилией?

— Сидоровым, — сказал я.

Смолина медленно поставила на стол кружку.

— Михаил Алексеевич, вы понимаете, что вы мне сейчас рассказали?

— Понимаю, — сказал я. — Проникновение на чужую территорию, связанная охрана, вынос чужого имущества и подпись чужой фамилией. И зверь, которого нет по бумагам.

— И вы хотите с этим в надзор, — сказала она. По её тону было ясно, что это не вопрос.

— Я хочу, чтобы фонд закрыли, пока им не привезли новую коробку. Ветшев говорит, у нас три-четыре дня.