Часы над дверью показывали без пяти шесть. В шесть, сказал Ветшев, приедут за партией, за теми зверями, что лежат у него под капельницами. Я сидел на табурете, держал руки на коленях и прикидывал, что из этого выйдет.

Партию везли не просто так. Из зверей под капельницами качали нуклеолимфу, и в шесть их должны были увезти туда, где её выкачают до конца. Лимфу потом выпаривали, а для этого нужен был реагент из коробки, которая стояла сейчас в полуметре от моего локтя. Без реагента, как сказал Ветшев, лимфу не выпарить, сырая она портится за сутки.

Значит, приедет машина, люди в ней узнают, что реагента нет, и сырая лимфа им ни к чему. Качать её сегодня бессмысленно. Зверей оставят на подпитке, пока не привезут новую коробку.

Получалось, что вместе с коробкой я ночью унёс у фонда несколько дней.

Я поморщился от этой мысли: красиво сказано, а проверить нечем. Ветшев мог ошибиться, а у фонда могла найтись вторая коробка. Я достал телефон, положил его на стол экраном вверх и стал ждать.

— Товарищ главврач ждёт звонка, — с жердочки сообщил Феликс, не открывая глаз. — Контрразведка тоже ждёт. Контрразведка ждёт молча.

Телефон зазвонил в шесть двадцать. Номер был незнакомый.

— Да, — сказал я.

— Это я, — голос у Ветшева был сиплый, и говорил он негромко. — Узнали?

— Узнал, Илья. Говорить можете?

— Могу. Я в боксе, у рыжего пустая клетка, тут никого. Они приехали.

Феликс открыл оба глаза и перелетел с жёрдочки на стол, к самому телефону, едва не опрокинув Юркину крышку с водой.

— Громкую связь, — проскрипел он мне в ухо. — Контрразведка требует громкую связь. Это наш агент.

Я нажал на экран и положил между нами телефон.

— Кто там у вас скрипит? — спросил Ветшев.

— Комендант, — сказал я. — Вы его знаете. Рассказывайте.

— А. Сыч, — Ветшев помолчал. — Ну слушай, сыч. Машина пришла в шесть, двое. Пошли к Палычу, а Палыч лежит связанный. Развязали. Потом развязали тех четверых в комнате отдыха. Шуму было много.

— А вы?

— А я сидел у рыжего, у меня приёмник орал, я ничего не слышал. Так им и сказал. Палыч говорит, что ничего не помнит. Вахтёр ничего не помнит, он и до вас ничего не помнил.

Феликс издал звук, который у него означал удовлетворение.

— Про Сидорова спрашивали? — сказал я.

— Спрашивали. Курьер им по телефону клянётся, что коробку отдал, вот подпись, Сидоров. Палыч говорит, у него никаких Сидоровых нет, он и фамилию такую первый раз слышит. Они с Палычем поругались, — сказал Ветшев с явным удовольствием. — Потом звонили наверх. Старший с кем-то говорил в коридоре, я через дверь слышал. Реагента нет, лимфу везти нет смысла. Новую коробку обещают через три-четыре дня, не раньше, её откуда-то издалека везут.

— А партия?

— Партию не тронули. Сказали, держать на подпитке до новой коробки. Мне держать, я тут один, кто знает, сколько им капать.

Я выдохнул и только тут заметил, что всё это время сидел, сжав пальцами край стола.

— Три-четыре дня, — повторил я.

— Может, пять. Я вам ничего не обещаю, доктор. Я говорю, что слышал.

— Приёмник, — Феликс наклонился над телефоном, распушившись так, что стал вдвое шире. — Говорит комендант. Доклад принят. Действовали вы правильно. Наблюдение продолжать, о любой перемене немедленно докладывать, о новой коробке докладывать в первую очередь. Отбой.

— Сыч, — сказал Ветшев устало, — иди ты к лешему.

— Отбой, — твёрдо повторил Феликс.

Ветшев хмыкнул и отключился.

Феликс посидел над погасшим телефоном, потом с достоинством развернулся и переваливаясь, пешком, пошёл по столу к своей жёрдочке.

— Агент грубоват, — сообщил он через плечо. — Но работает. Это главное в агенте.

Три-четыре дня, а может, пять. За это время звери Ветшева пролежат на подпитке под капельницами, дожидаясь, пока за ними приедут. Мои десять получат вторую дозу и, если Ветшев не соврал про антидот, через двое суток избавятся от паразита. А дальше кто-то должен прийти к фонду раньше, чем там получат свою коробку.

Сделать это сам я не мог. Ветеринара, после которого ночью остались связанная охрана и чужая фамилия на накладной, к фонду с претензиями не пускают, его самого ведут к следователю. В первую очередь надо было долечить своих. Прийти туда вместо меня должен был кто-то другой, и его ещё предстояло найти.

— Доктор, — подал голос Юрка. — Разрешите просьбу.

— Давай.

— Прошу считать изоляцию частью ареста. Чтобы наказание было одно. Мне так понятнее.

Я посмотрел на Феликса. Феликс посмотрел на Юрку, потом в потолок.

— Комендант не возражает, — проскрипел он. — Арест с изоляцией, одним пунктом. Мельникова запишет.

— Спасибо, — сказал Юрка.

Я встал, сунул телефон в карман и пошёл в стационар, к Пуховику.

Смолина стояла у вольера Пуховика с листком в руке и смотрела на барса. Пуховик лежал на пледе, вытянув лапы, и медленно дышал. Он не спал: когда я вошёл, он повёл ухом в мою сторону, а голову не поднял.

— Барс ниже, — сказала Смолина, не оборачиваясь. — На два деления ниже, чем перед уколом. Я перемерила дважды. У всех остальных плюс одно-два, у Графа плюс три. А у него минус два.

Она протянула мне листок. Внизу столбика Пуховика её ровным почерком стояли две цифры, и вторая была меньше первой.

«…холодно… пусто внутри… ты рядом… всё равно холодно…»

Я присел у решётки. Ядро у Пуховика билось без всякого чужого ритма, лишний удар, который я слышал у него все эти дни, пропал. Антидот сработал и на нём. А Ядро при этом шло вниз, хотя гнать его было уже некому.

— Ветшев говорил про стабилизатор, — сказал я. — Для тех, у кого Ядро совсем село.

— Стабилизатора нет, — ответила Смолина. — Последняя ампула ушла на Графа. Любовь Степановна звонила поставщику, на складе пусто. Я проверяла шкаф в четыре утра, Михаил Алексеевич, там магнезия и пустые гнёзда.

Я положил ладонь Пуховику на грудь, и он сам подвинулся под руку, привалившись к ней боком.

Ядро у него билось неровно. Оно то разгонялось, то проваливалось, и в этих провалах теряло силу. Чужого ритма в нём не было, и своего, ровного, тоже. Я держал руку и слушал, и через полминуты понял, под кого оно подстраивается.

Сопряжение работает в обе стороны. Ядро Пуховика с той ночи, когда я его спас, ходит за моим пульсом. Двое суток паразит гнал его своим ритмом, а теперь паразит затих, и Ядро вернулось туда, куда привыкло, к моему сердцу. А моё сердце я за эту ночь загнал. Я пять раз прошёл иглой по оболочке чужого Ядра и выпил три кружки чая, а спать вовсе не ложился. Я взял себя за запястье и посчитал. Сто десять, с перебоями.

Пуховик честно шёл за мной вниз.

— Екатерина Андреевна, — сказал я. — У вас тонометр с собой?

— Зачем вам тонометр?

— Мне, — сказал я. — Померьте мне пульс. Я ему сейчас ничем не помогу. Помогу, если сам успокоюсь.

Смолина ничего не спросила. Она сходила в процедурную и вернулась с тонометром.

Я открыл вольер, забрался внутрь и сел на пол, спиной к решётке, вытянув ноги. Пуховик тут же переполз ко мне, тяжелый и прохладный, улёгся поперёк коленей. Я положил ладони ему на грудь, под переднюю лапу, туда, где лучше всего слышно Ядро. Смолина просунула мне через решётку манжету, я застегнул её на левой руке.

— Сто восемь, — сказала она.

Я начал дышать так, как учат дышать перед операцией, когда руки должны перестать дрожать: вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. Выдох длиннее вдоха, тогда сердце само сбавляет ход. Я опустил плечи и разжал челюсть. Про фонд и коробку я запретил себе думать и думал только про пульс под ладонью.

— Сто, — через пять минут сказала Смолина.

Ядро у Пуховика поползло за мной не сразу. Оно ещё дважды разогналось и провалилось, а потом пропустило один провал, следом второй.

— Девяносто два.

«…ты… так… тепло… так хорошо…»

Он перестал вздрагивать во сне, если это вообще был сон.