— Это что?

— Пробы, — сказал я.

— Какие пробы? — не понял Палыч и поднял на меня глаза. — Я пробы сегодня не заказывал. Я реагент жду. Витёк мне реагент везёт. А это что, пустые?

— Пустые, — согласился я, потому что врать, будто пробирки полные, когда он держал их на просвет, было глупо. — Это под забор крови. Мне сказали отдать.

— Кто сказал? — Палыч отодвинул штатив. — Ты кто вообще такой? Витёк где?

— Витёк заболел, — сказал я. — Мне позвонили с вечера, попросили подменить, я и поехал. Сам я его не видел, что у него, не знаю, вроде температура.

— Витёк мне двадцать минут назад звонил, — медленно произнёс Палыч, и рука его потянулась к телефону на столе. — Сказал, что колесо пробил на объездной. Вот, звонок есть. А ты, значит, вместо него. С пустыми пробирками. Фамилия как?

— Сидоров.

— Документ покажи, Сидоров.

Охранник перестал жевать. Отложив вилку в коробку, он развернулся на стуле ко мне лицом и опустил ладонь на рацию.

Я прикинул расстояние. До охранника было два шага, до двери за спиной один. По виду он был старше меня всего на пару лет и тяжелее килограммов на тридцать, и драться с ним в тесной комнате я не собирался. По моему счёту я вошёл в ворота минут семь назад. Мне нужны были ещё три минуты, а лучше пять.

— Документ в машине, — обстоятельно начал я. — А вы бы лучше штатив обратно в сумку убрали. Хладоэлементы там на сорок минут рассчитаны, а сумку я два раза уже открывал. Сейчас пробирки пустые, а когда в них будет кровь, вы мне спасибо скажете, что я её привёз при плюс четырёх, а не при плюс восемнадцати. При плюс восемнадцати эфирная фракция у вас за час сядет на треть, и вы потом будете гадать, почему у вас анализы врут.

— Чего? — Палыч моргнул.

— Эфирная фракция, — терпеливо повторил я. — В пробе. При комнатной температуре. Садится. Вы же лаборатория, вы должны знать.

Охранник с Палычем переглянулись. Видно было, что лекция их сбила, но ненадолго.

— Гоша, вызывай, — сказал Палыч. — Пусть ребята сюда подойдут. Чего-то он мне не нравится.

Охранник отцепил рацию от груди. В эту же секунду в коридоре за моей спиной хлопнула входная дверь, и по линолеуму быстро затопали.

— Мих! — заорал Саня ещё из коридора, на ходу распахивая дверь. — Ты пробирки забыл, вторую партию!

Охранник повернул голову на крик. Саня влетел в комнату с пустыми руками и, не сбавляя шага, коротко и снизу двинул его кулаком в челюсть. Гоша мотнул головой и вместе со стулом съехал под стол, а рация выскочила у него из пальцев и запрыгала по полу.

В открытую дверь следом за Саней влетел Феликс. Увидев в тесной комнате драку, он испуганно заухал под потолком и выпустил дым.

Комната за две секунды стала белой. Дым у Феликса был густой и едкий, у меня от него сразу защипало глаза. Я успел натянуть ворот халата на нос и зажмуриться, но всё равно закашлялся.

Палыч рядом со мной надсадно кашлял, с хрипом, и сквозь кашель шарил руками по полу. Он искал рацию, я слышал, как его ладонь хлопает по линолеуму.

Я нашёл его по кашлю и, вздёрнув за ворот халата на ноги, один раз ударил в подбородок. Палыч сел обратно на пол и затих, привалившись спиной к стеллажу. С полки ему на голову упала пустая коробка из-под шприцев.

— Окно! — прохрипел Саня где-то справа. — Мих, тут есть окно?

— Решётка, — сказал я сквозь халат. — Открывай форточку.

Саня нашёл и распахнул форточку, дым потянуло наружу. Через минуту в комнате уже можно было различить столы. Я присел над Палычем и положил два пальца ему на шею. Пульс был частый, но ровный, дыхание свободное. Челюсть осталась цела, синяк будет. Охранник под столом дышал тоже ровно и уже начинал постанывать.

Я только что ударил человека, а теперь считал ему пульс, и это было первое за ночь, что я делал по специальности.

— Я сидел в машине! — сообщил сверху Феликс. Он устроился на стеллаже, распушённый и чихающий от собственного дыма. — Машина была открыта!

— Это я открыл, — признался Саня, вытирая слёзы рукавом. — Мих, он сам вылетел, я его не звал. Я только дверь открыл, а он мне мимо уха — фьють!

— Потом, — сказал я. — Давай этих свяжем.

Саня присел над охранником и отстегнул у него с ремня поясную сумку. Внутри, кроме сигарет и ключей, лежала пачка белых пластиковых стяжек. Саня поднял их и показал мне с таким лицом, что объяснять было не нужно. Такими стяжками закрывают дверцы клеток на перевозке, чтобы зверь лапой не открыл защёлку.

Мы стянули обоим руки за спиной и ноги в щиколотках. Каждую стяжку я проверил, просунув под неё палец, чтобы не пережать сосуды. Саня заклеил им рты пластырем из моей медицинской сумки, аккуратно нарезав его на полоски, по-больничному. Мы перетащили обоих в угол за стеллаж и усадили спиной к стене.

Я подобрал с пола рацию и, убавив громкость, прицепил себе на карман куртки.

— Значит, их тут больше, — тихо сказал Саня. — Он же сказал, пусть ребята подойдут.

— Значит, больше. Он сказал «ребята», во множественном числе. Самое меньшее двое, и сидят они близко, раз их можно подозвать по рации.

Тут рация у меня на кармане щёлкнула, и кто-то с набитым ртом спросил:

— Палыч, пельменей оставить? Мы ставим.

Мы с Саней переглянулись. Я не стал ничего отвечать. Феликс на стеллаже вжал голову в плечи.

Выйдя в коридор, я прикрыл за собой дверь. Коридор шёл дальше, мимо закрытой первой двери, и через двадцать метров поворачивал направо. Из-за поворота на пол падал жёлтый свет, и я оттуда слышал голоса и телевизор, работавший гораздо громче, чем у вахтёра.

Мы дошли до поворота, прижимаясь к стене, и я осторожно выглянул.

За поворотом коридор становился шире. Справа в нём была настежь распахнута дверь. В проёме я увидел комнату с диваном и обеденным столом, за столом сидели четверо мужчин в таких же чёрных куртках, как у Гоши. Посреди стола стояла дымящаяся кастрюля, рядом лежали хлеб и кетчуп. На стене висел большой телевизор, где улыбчивый повар раскатывал тесто. Четверо громко спорили.

— Яйцо в тесто не кладут, — говорил один, самый крупный, тыча вилкой в экран. — Яйцо в тесто кладут, когда тесто делать не умеют.

— Кладут, — возражал другой. — Моя мать всю жизнь кладёт.

— Вот твоя мать и не умеет.

— Слышь, ты мою мать не трогай!

Коридор за их дверью уходил дальше, в темноту, и в самом его конце я разглядел что-то похожее на стол под слабым светом. Чтобы попасть туда, надо было пройти мимо распахнутой двери, в которую смотрели все четверо, потому что телевизор висел как раз над ней.

Я убрал голову.

— Четверо, — сказал я Сане одними губами. — Сидят лицом к двери. Мимо не пройти.

— Огнетушитель, — шепнул Саня, кивнув на красный баллон на стене у поворота. — Пеной им в рожу, и всё.

— На втором пена кончится. А двое оставшихся встанут.

— Тогда давай я их выманю. Я заору чего-нибудь в том конце, они побегут, а ты…

— Они побегут к тебе. Вчетвером.

Саня почесал затылок. Феликс, вылетевший за нами в коридор, сел на трубу отопления над нашими головами и свесил вниз голову.

— У меня резерв на один залп, — доложил он шёпотом. — Предлагаю газовую атаку на расположение противника.

— Там окно открыто, — ответил я, вспомнив, как тянуло от двери холодом. — И телевизор. Дым вытянет, а они все четверо разом выскочат в коридор, злые и кашляющие, на нас с тобой.

Рация у меня на кармане опять щёлкнула.

— Палыч! Ты где там? Палыч, приём!

Я накрыл рацию ладонью. Если Палыч не ответит ещё минуту, кто-нибудь из четверых встанет и пойдёт проверить. И пойдёт этот кто-то именно сюда, к нашему повороту.

У меня были две сумки и чужая рация, а ещё Саня и сова с одним залпом в запасе. Ничего из этого не годилось против четверых мужиков, которые знали это здание, а мы его не знали.

И тут сзади, со стороны входа, раздался визг.

Визг был пронзительный, на одной ноте, и приближался очень быстро. Мы с Саней одновременно обернулись. По коридору мимо нас и за поворот, топоча копытцами и вытянув вперёд пятачок, вихрем пронеслась Нюша. Она даже не посмотрела на нас. Прижав уши, она визжала так, что у меня заложило правое ухо.