Саня открыл рот да так и застыл. Я, кажется, тоже.

Нюша пролетела мимо распахнутой двери комнаты отдыха и помчалась дальше по широкому коридору, к столу в темноте.

— Свинья! — заорали в комнате. — Это ж из вивария! Свинья сбежала!

— Держи её! Палыч нас убьёт!

Загрохотали стулья. Четверо высыпали из комнаты в коридор один за другим и, толкаясь, побежали за Нюшей. Первый пробежал метра три и вдруг полетел вперёд, растопырив руки, как будто ему подставили подножку. Второй налетел на него и упал сверху. Третий споткнулся уже об обоих. Самый крупный, специалист по тесту, бежал последним, затормозить не успел и рухнул на всех троих.

Феликс сорвался с трубы. Он пролетел над кучей из четырёх тел, пикируя низко, и дал залп. Белое облако накрыло их целиком.

— Пошли, — сказал я Сане.

Мы натянули на нос воротники и шагнули в дым.

Четверо, не переставая кашлять, тёрли глаза и пытались подняться, хватаясь друг за друга. Ни один не понимал, где верх. Саня уложил первого, который почти встал на четвереньки, точно таким же ударом снизу, как Гошу. Я поймал второго за плечо и, развернув лицом к себе, ударил. Третий, кашляя, вслепую махнул рукой и попал Сане в ухо, Саня выругался и ответил ему двумя. Крупный любитель теста встал на колени и, задрав голову, открыл рот, чтобы заорать. Я ударил его, пока он набирал воздух, и придержал за затылок, чтобы он не приложился головой об пол.

Дым медленно расходился по коридору. Мы с Саней стояли над четырьмя телами, тяжело дыша и кашляя. У Сани наливалось краснотой ухо. У меня саднили костяшки на правой руке, и я тряс ею, разгоняя боль.

Стяжек у Гоши в пачке хватило на всех. Я обошёл четверых по очереди и у каждого проверил пульс и зрачки. Все дышали, никто ничего себе не сломал. Мы затащили их в комнату отдыха, усадили на пол вдоль дивана, и Саня заклеил им рты остатками пластыря. Ключ торчал в двери изнутри. Я выключил телевизор, где повар как раз защипывал пельмени, вынул ключ, запер комнату снаружи и отдал его Сане.

Только после этого я понял, обо что они все споткнулись.

Поперёк коридора, на высоте щиколотки, от одной стены до другой тянулось что-то тонкое и розовое. Пока я смотрел, оно дрогнуло и начало быстро сматываться к левой стене. Там у самого плинтуса проступили два выпученных глаза, за ними пятнистый бок с прижатыми крыльями, и через секунду на линолеуме сидел Паскаль. Смотав язык до конца, он клацнул челюстью и виновато посмотрел на меня.

Из темноты в дальнем конце коридора, цокая копытцами, неторопливо вернулась Нюша. Бока у неё ходили ходуном, пятачок был мокрый.

— Мы под одеялом ехали, — сказал Паскаль, не дожидаясь вопроса. — Вы только не ругайтесь, Михаил Алексеевич. Мы под одеялом ехали, но на полу. А Феликс на нас сидел. Всю дорогу.

Я медленно поднял голову к трубе. Феликс уже вернулся туда и сидел, изучая потолок.

— Ты знал, — сказал я.

— Я их не видел, — проскрипел Феликс, не опуская клюва. — Официально.

— Мы хотели помочь, — сказала Нюша. Она подошла ко мне и остановилась у самых ног, задрав голову. — Мы правда хотели помочь, Михаил Алексеевич. Простите нас. Мы слышали, как вы с Саней говорили. Я знаю это место. Я тут жила. Там дальше пост, а за постом двери. Я могу провести.

— И я, — добавил Паскаль. — Я тоже могу. Я, правда, помню только кусками, но ноги сами идут. Это нехорошо, Михаил Алексеевич, когда ноги сами идут. Честное чешуйчатое.

Саня, потирая ухо, шагнул и встал между мной и зверями.

— Мих, ну не ругайся ты на них, — горячо сказал он. — Ну пробрались, ну и чё? Если б не Нюша, мы б там до утра за углом сидели, а их четверо было. Четверо, Мих! А так Нюша их выманила, Паскаль подсёк, Феликс дыма дал. Это ж операция! Это ж по-нашему, по-командному!

Я оглядел всех троих. Они смотрели на меня и ждали.

Ругаться мне не хотелось. Вздумай они сунуться сюда одни, без меня, я бы на них ругался неделю. Но они сами забрались в чужой седан через открытую дверь, приехали со мной и сделали то, чего мы с Саней вдвоём сделать не могли. Наказывать их за это было бы глупо. А отправлять обратно в машину теперь было некому и некогда.

— Ладно, — сказал я. — Официально ты их не видел. Тогда официально и я вас не ругаю. А Юрка где?

— Юрка не успел, — сказала Нюша. — Мы не успели открыть его переноску. Пришла Екатерина Андреевна, она взяла плед для Пуховика. Она увидела Юрку и спросила, почему он не спит. И он стал ей докладывать.

— Про самочувствие, — подхватил Паскаль. — По пунктам. Чтобы она не смотрела на жердь, где Феликса нет, и на гамак, где меня нет. Когда мы уходили, он был на четвёртом пункте. А их у него обычно три.

Я представил, как Смолина стоит в тёмной послеоперационной с пледом в руках, а летучая мышь вниз головой докладывает ей пункт пятый, про аппетит, и шестой, про крыло. Саня рядом со мной тихо фыркнул.

— Ну и банда, — сказал я. — Пойдём тогда. Веди, Нюша.

Свинка пошла впереди, мелко и быстро перебирая копытцами. Паскаль двинулся за ней вдоль стены, держась у самого плинтуса, и его пятнистый бок то пропадал на крашеной стене, то проступал снова. Феликс перелетал с трубы на трубу у нас над головами. Мы с Саней шли последними. Саня через каждые несколько шагов оглядывался на запертую комнату отдыха.

За комнатой отдыха коридор тянулся ещё метров тридцать. Лампы под потолком здесь не горели, свет шёл только сзади, из-за поворота, и спереди, от стола, который я заметил раньше. Под ногами кончился линолеум, началась плитка. Я узнал это по звуку: Нюшины копытца до сих пор шлёпали глухо, а тут вдруг зацокали.

Старая белая плитка была с отбитыми углами, холод от неё я чувствовал даже сквозь подошвы. Стены здесь были выкрашены масляной краской до половины, зелёной снизу и белой сверху. Краска во многих местах облупилась, обнажив серую штукатурку.

Стол стоял поперёк коридора у левой стены, оставляя проход справа. Это был обычный канцелярский стол на железных ножках, со сколотой кромкой. На нём лежал раскрытый журнал сканвордов, наполовину исписанный синей ручкой, и стояла кружка с остывшим чаем, в которой плавал пакетик. Рядом со сканвордом горела лампа.

У лампы был зелёный стеклянный абажур на гнутой латунной ножке, а тяжёлое основание было исцарапано по краю. Свет от неё падал на стол ровным кругом, и дальше этого круга я почти ничего не видел.

Феликс сел на спинку стула за столом. Он сел тихо, без обычного шума, и, сложив крылья, уставился на лампу.

Никто из нас ничего не говорил. Я стоял у стола и видел, как когти Феликса на спинке стула сжимаются и разжимаются. Сжимались они медленно, а разжимались ещё медленнее.

— Она, — негромко проскрипел Феликс, и без всякого выражения.

Он расправил перья и заговорил уже своим, протокольным голосом:

— Вещественное доказательство номер один. Лампа настольная, абажур зелёный, стеклянный. Опознана лично. Подтверждаю.

— Подтверждено, Феликс, — сказал я.

Справа, напротив стола, в стене были двери. Пробежав взглядом по коридору, я насчитал четыре белые двери с облупившейся по краям краской и маленькими застеклёнными окошками на уровне головы. В окошках было темно. Ни на одной двери не было номера и таблички.

Нюша пошла вдоль дверей, не останавливаясь у первой и у второй. Паскаль шёл рядом с ней, уже не прячась. Феликс снялся со спинки стула и полетел над ними. У третьей двери все трое разом остановились, и Феликс сел Нюше на спину, чего никогда не делал.

Мы с Саней подошли и встали сзади.

Дверь ничем не отличалась от трёх остальных, только простая железная ручка на ней была отполирована руками до блеска.

— Это она, — сказала Нюша. — Та самая дверь.

— Подтверждаю, — глухо отозвался Феликс у неё на спине.

— Да, — сказал Паскаль. Он сидел на кафеле, задрав голову, и смотрел на дверь не мигая. — Да. Это она. Я не знаю, откуда я это знаю, но это она.

Нюша прижалась боком к моей ноге. Я почувствовал через штанину, как её мелко трясёт.