— Время, — сказал я. — Пишите время. Каждую минуту замер.

— Пять сорок восемь, — Смолина уже писала. — Михаил Алексеевич, может, ещё одну, на добор…

— Ещё одной нет. Последняя Пуховика.

— Я знаю. Я спросила.

Ядро под ладонью ударило в третий раз, с длинной паузой после удара. Ритм был редкий и неровный, но каждый удар, когда он приходил, был полный, сильный, без дрожи. Ядро било само.

Провал случился на последнем делении, в ту самую секунду, когда доза зашла целиком, и старое Ядро сбрасывало рывками то, что вытравил антидот.

Я положил вторую ладонь ей на бок и толкнул через эмпатию то немногое, что умею: тепло, ровное и спокойное, в такт собственному сердцу.

— Пять сорок девять, — сказала Смолина. — Минус три.

Найда перестала скулить. Голову она положила обратно на одеяло и закрыла глаза.

— Пять пятьдесят. Минус два. Михаил Алексеевич, удары чаще.

— Вижу.

Под ладонью Ядро ударило, потом ещё, уже без провала между ударами, и пошло ровно, медленнее, чем у Графа, но ровно. Ещё через две минуты Смолина назвала ноль, а ещё через одну, плюс один.

«…тепло… не бьёт… спать…»

Найда уснула у меня под рукой. Я посидел рядом ещё немного, пока не понял, что колени у меня затекли и левую ногу я почти не чувствую. Встать пришлось, опираясь на решётку.

— Остальные, — сказал я. — Двое и Пуховик.

Двое оставшихся стариков приняли дозу спокойно. Пуховик проснулся, только когда я брил ему лапу, посмотрел на меня обиженно и чихнул снежинкой мне в рукав.

«…рано… темно ещё… рыба будет?..»

— Рыбу ты вчера съел. Лежи.

Он вздохнул, положил морду на плед и не открывая глаз, дал мне ввести антидот.

Ровно в шесть Смолина сняла замер. Он вышел ровный, у всех девятерых, и у Пуховика тоже, а у Найды выше вечернего на одно деление. Смолина записала цифры, поставила время и мелко и аккуратно расписалась внизу листа, как в журнале операций.

— Вторая доза прошла у всех, — сказала она. — Михаил Алексеевич, я в пять сорок восемь подумала…

— Я тоже, — сказал я. — И хорошо, что её не было. Тварь так быстро не возвращается, ей не на чем держаться, пока в крови антидот. Это старое Ядро сбрасывало то, что антидот за ночь вытравил, и сбрасывало рывками, иначе оно не умеет. Вторая ампула дала бы ему только лишнюю работу. Записывайте как реакцию на дозу, с цифрами по минутам. Покажем Петровичу.

— Я бы набрала, — сказала Смолина, не поднимая глаз от листа. — Если бы была одиннадцатая…

— Знаю. Поэтому в следующий раз, когда у вас рука потянется к лишней ампуле, вы скажете об этом вслух, как сегодня. Вы сказали, я услышал, всё правильно.

Я заглянул в послеоперационную и снял с переноски полотенце. Юрка висел вниз головой и смотрел на меня круглыми глазами, совершенно не сонными.

— Разрешите доложить, — сказал он. — Я не спал с пяти сорока восьми. Я слышал. Найда жива?

— Жива. Спит.

— Хорошо, — Юрка шумно выдохнул. — Это очень хорошо. Разрешите вопрос. Сейчас утро?

— Утро. Шесть часов, Смолина уже лист подписала, всё по протоколу, как ты любишь.

— Значит, арест окончен?

— Окончен, — я открыл дверцу переноски. — Изоляция кончится, когда получишь антидот. Я позвоню Ветшеву, вдруг у него осталась лишняя ампула. До тех пор из послеоперационной ни шагу, подоконник и решётка твои.

Юрка выбрался на край переноски, расправил одно крыло во всю ширину, сложил обратно и, подумав, посмотрел на подоконник. Я молча перенёс его туда.

— Разрешите доложить, — сказал он с подоконника, тише. — Я теперь не арестованный. Я прошу комиссию рассмотреть мою кандидатуру.

— Комиссия спит, — проскрипел из стационара Феликс. — Комиссия рассматривает только в рабочее время.

В восемь Смолина сняла ещё один замер, такой же ровный, передала лист Любови Степановне и ушла отсыпаться до вечера. Ночью дежурить выпадало ей.

В девять я открыл приём, и к половине десятого стало понятно, что клиника почти неделю жила без меня и прекрасно приспособилась.

Ординаторскую в новом крыле я не узнал. Стены были увешаны листами замеров, по одному на каждого старика, с колонками цифр и стрелками, нарисованными красным фломастером. Над столом висел график доз антидота, расчерченный по линейке рукой Смолиной, а рядом, на кнопке, — листок Любови Степановны с подписью «КОРМЁЖКА СТАРЫХ», где у Графа стояло «каша+мясо», а у Найды «каша, мясо мелко, не даёт, не настаивать». Стол целиком занимали коробки. Коробок было шесть, картонные, заклеенные скотчем, и на каждой маркером было написано «НЕ ТРОГАТЬ. П.».

Сесть за стол было некуда. Чайник стоял на подоконнике, кружки, на полу, в ряд под подоконником.

В приёмной было не лучше. За стойкой сидела Любовь Степановна, и вела запись в школьной тетради в клетку. Ксюша стояла рядом, растерянная, с журналом записи в руках.

— Михаил Алексеевич, — увидев меня сказала Ксюша. — Я ничего не понимаю.

— Шо тут понимать, — Любовь Степановна не подняла головы от тетради. — Всё ж записано.

Я заглянул в тетрадь. Записи шли столбиком, без числа и без часов: «рыжий, хозяин нервный, чихает», «бабка с третьего, смотреть стариков, НЕ ПУСКАТЬ», «собака большая, хромает, хорошая», «кот искрит, СРОЧНО». Времени не было ни у одной.

— Любовь Степановна, а время?

— Время я в голове держу.

— А если вы уйдёте?

— А куда я уйду, — она пожала плечами. — Я тут.

— Я всю неделю записывала в журнал, — Ксюша показала мне раскрытый журнал, где всё было расписано по получасам, ровным почерком, с телефонами. — А Любовь Степановна записывала в тетрадь. А люди приходили и по журналу, и по тетради, а кого записали в тетрадь, тех нет в журнале. И наоборот.

— И шо? — сказала Любовь Степановна. — Пришли же. Всех приняли.

— Кто принимал?

— Кирилл Андреевич, — сказала Ксюша. — Он и по журналу принимал, и по тетради. Он говорит, у него к вечеру голова болела.

В дверях приёмной стояли двое: пожилая женщина в пуховом платке и вторая, помоложе, с переноской. Переноска была пустая, это было видно сквозь решётку. Обе с интересом смотрели в коридор, в сторону стационара.

— А правда, что у вас тут старые звери с той стороны? — спросила пожилая. — Из отлова? Мне соседка говорит, вы их от смерти забрали, всех девятерых. Мы только глянуть.

— Это не зоопарк, — сказала Любовь Степановна, поднимаясь из-за стойки. — Ото ж записано, НЕ ПУСКАТЬ, я ж вам вчера сказала. И позавчера сказала. Шо вам там смотреть? Звери болеют. Когда вы болеете, вас тоже смотреть приходят?

— Приходят, — сказала пожилая с достоинством. — Внуки.

— Вот и идите к внукам.

Женщины ушли, оглядываясь. Младшая унесла переноску так же пустой, и зачем она её приносила, я так и не понял.

Первым я взял «кот искрит, срочно». Хозяин кота сидел на диванчике для посетителей с переноской на коленях, сам взъерошенный, как его кот, и каждые несколько секунд из переноски сухо щёлкало. Над решёткой при этом поднимался синеватый дымок, и до стойки доносило палёной шерстью.

— Чихает, — вставая сказал хозяин. — Со вчерашнего вечера. Каждый раз вот так. Он у меня электрический, Ядро у него такое, но раньше никогда не искрил. А тут на занавеску чихнул, у меня занавеска затлела.

Мы прошли в процедурную. Кот оказался крупный, серый в полоску, с опалёнными с одной стороны усами. Браслет показал второй уровень Ядра, стихия электрическая, и раздражение слизистой носа.

Кот чихнул прямо на браслет. С носа у него сорвалась искра и щёлкнула мне по пальцу. Я отдёрнул палец и подул на него.

— Ел что-нибудь необычное? — спросил я.

— Да ничего, — хозяин подумал. — Хотя… у меня шоколадка лежала на столе. Я пришёл, а шоколадки нет. Я думал, сын съел.

— В обёртке шоколадка?

— В фольге. А что?

Я прощупал коту живот. Тот был мягкий, без вздутия, но в одном месте, чуть левее середины, под пальцами был плотный комок размером с крупную горошину. Кот заворчал, но не вырывался.