— Ну всё, — сказала она. — Нагородились. Михаил Алексеевич, вот ей-богу, вы домой пойдёте или вас тоже под подстилку?

— Иду. Любовь Степановна, а вы сами во сколько домой? Вам тут до ночи сидеть никто не прописывал.

— Та досижу, сколько надо, — она махнула на меня спицами. — Мне с вязанием хорошо. Идите уже, сынок, не стойте над душой.

Пуховик доел рыбину вместе с головой и там, где она лежала, облизал до блеска кафель, с ледяной корочкой по краю. Потом подошёл ко мне и ткнулся мордой в колено.

«…вкусно… ещё будет?.. ты не уходи… ладно, уходи… тёплый человек завтра придёт…»

— Завтра приду, — сказал я ему. — В пять. Ты ещё будешь спать.

В приёмной Олеся так и сидела на диванчике с телефоном. Подняв голову, она посмотрела на мои руки, пахнущие рыбой, и сморщила нос.

— Ты сказал десять минут, а прошло двадцать пять, — сказала она.

— Там было награждение.

— Кого наградили?

— Всех, кроме меня.

До дома было двадцать минут пешком. Олеся взяла меня под руку, сунув ладонь мне в карман куртки, и первые пять минут мы шли молча. Я чувствовал, что «потом» уже наступило и она ждёт, с какого конца я начну.

— Ну, — сказала она на углу у аптеки. — Сенклер.

— Сенклер, — согласился я. — Я у него обедал.

— Это ты уже говорил. Ты мне скажи, зачем ты у него обедал. Ты с ним неделю назад разговаривал так, будто он тебе денег должен. А сегодня он тебе суп варит.

— Не суп. Но готовит он лучше, чем я думал, я тебе уже говорил.

— Миш.

— Я ему нужен был как врач, — сказал я. — Дело одно было, со зверями, по фонду. Сенклер влез в это дело, ему нужен был врач, которому он верит. Ночь я был в промзоне. Ничего такого. Посмотрел зверей, сказал, что с ними делать.

— А днём обедал.

— Да. Он сказал, что если я упаду у него на крыльце, ему придётся объяснять, откуда у него на крыльце врач.

Олеся хмыкнула. Мы прошли мимо остановки, на которой мёрз одинокий мужик с собакой на поводке. Собака посмотрела на меня, потом на Олесю, и, не учуяв ничего интересного, снова уткнулась носом в урну.

— Подробнее ты мне не расскажешь, — сказала Олеся без всякого вопроса в голосе.

— Не сейчас. Там не только моё дело, теперь там ещё и полиция. Когда закончится, расскажу.

— Полиция, — повторила она. — Ты мне это так говоришь, будто про погоду.

— Полиция была не по мою душу. Я там был врачом Сенклера, без фамилии.

— Это ещё хуже, — сказала Олеся. — Ты понимаешь, что это ещё хуже?

Я понимал. Врача без фамилии можно вписать в протокол потом, любым, если кому-нибудь понадобится. Сенклер это тоже понимал, и поэтому не велел мне называть фамилию, но спорить об этом на улице в десятом часу вечера мне не хотелось.

— Понимаю. Сенклер сказал, что решит, — ответил я.

— Сенклер сказал, — Олеся остановилась, вытащила руку из моего кармана и посмотрела на меня в упор, снизу вверх. — Миш, я тебя не держу. Я знаю, что ты всё равно поедешь, если звери. Я только хочу, чтобы ты мне говорил, куда. Хотя бы адрес. Хотя бы одним сообщением.

— Хорошо.

— Не «хорошо». Обещай.

— Обещаю. Адрес, одним сообщением.

Она кивнула, сунула руку обратно мне в карман и пошла дальше, прижавшись ко мне плечом. Больше она ни о чём не спорила.

Дома было тихо. Шторм спал на диване, на моём месте, и не поднял головы. На кухне в раковине стояла одна кружка. Олеся включила чайник, но я покачал головой. Сил на чай не оставалось.

— Во сколько тебе? — спросила она.

— В пять в клинике. Значит, в полпятого встать.

Олеся взяла с тумбочки мой телефон, сама открыла будильник, выставила четыре тридцать и показала мне экран.

— Вот, — сказала она. — Чтоб ты не забыл и не поставил на пять, а потом не бежал.

— Я бы не забыл.

— Ты в прошлый раз поставил будильник на воскресенье, а был понедельник, — Олеся положила телефон обратно, экраном вниз. — Ложись.

Я лёг, не раздеваясь до конца, в футболке. Олеся выключила свет, легла рядом и положила голову мне на плечо.

— Миш, — сказала она в темноте. — А маленьких куда?

— Каких маленьких?

— Плюшкиных. Марина их у себя не оставит, ты же видел.

— Раздадим. Хорошим людям. Через два месяца, когда можно будет от матери оторвать.

— Одного я заберу, — сказала Олеся. — Самого мелкого. Самого кручёного, в Рогалика.

— Шторм будет против.

— Шторма я уговорю, — Олеся зевнула. — Он против только первые три дня.

Я хотел спросить, против чего Шторм был в прошлый раз первые три дня, но не успел.

Будильник зазвонил в половине пятого, и я выключил его раньше, чем Олеся успела проснуться. По улице я шёл в темноте, под фонарями, с мокрыми после умывания волосами, и на перекрёстке у аптеки меня обогнала поливальная машина. Кроме поливальщика, на улице никого не было.

Смолина была в клинике раньше меня, как и обещала. Когда я открыл дверь стационара, она стояла у холодильника в халате, застёгнутом на все пуговицы, с волосами, убранными под шапочку, и держала в руке коробку с ампулами.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — сказала она. — Я их ещё раз пересчитала. Десять.

— В третий раз?

— В четвёртый. Два раза вечером и два сейчас, — она поставила коробку на стол. — Я понимаю, что это лишнее. Я всё равно пересчитала.

Ампулы стояли в гнёздах коробки, десять в ряд, тёмного стекла, без маркировки. Девять старикам и одна Пуховику, и больше их нигде не было, ни в этом холодильнике, ни в городе. Лишнего тут быть не могло, так что я Смолину понимал.

Старики спали. Граф лежал у решётки, вытянув передние лапы, и медленно и ровно дышал. Найда спала на своем одеяле в углу, свернувшись, нос под хвостом. Пуховик лежал на пледе у батареи, и одна лапа у него во сне подёргивалась. Из послеоперационной через приоткрытую дверь слышалось тихое посвистывание: Юрка спал, повиснув вниз головой на прутьях, как ему положено.

Я вымыл руки и надел перчатки. Смолина разложила на подносе шприцы, бритву, спиртовые салфетки и листок замеров с колонками на каждого, заполненными до вчерашних восьми часов; последнюю строку вписала Любовь Степановна.

— В пять тридцать, — сказал я. — Пока замер до дозы. Начинаем с Графа.

Замер до дозы вышел ровный, у всех, чуть выше вечернего. Граф проснулся, когда я положил ему ладонь под грудь, где Ядро у старого кота сидит глубже, чем у молодой, и посмотрел на меня без интереса, как на знакомую процедуру.

«…опять ты… руки тёплые… ладно… делай своё…»

В пять тридцать Смолина набрала первую ампулу. Я поднял Графу ту же переднюю лапу, что и вчера: выбритая полоска над веной ещё не заросла. Антидот я вводил медленно, по делению в несколько секунд, держа вторую ладонь у него под грудью. Ядро под ладонью ответило на дозу: чуть сбилось и через полминуты пошло сильнее и чаще.

— Граф, плюс два деления, — сказала Смолина, глядя через плечо на мой браслет. — Ровно.

— Дальше.

Мы шли по очереди, как вчера, в том же порядке. Смолина набирала, я колол. Старики просыпались, вздыхали, кто-то пытался отдёрнуть лапу, кто-то не пытался. Седьмой была Найда.

Найда проснулась сразу, как только я сел рядом с ней на корточки, и посмотрела на меня мутным старческим взглядом. Лапу дала сама. Пока я брил ей полоску над веной, она лежала тихо и только раз повела ухом.

«…опять колоть… не надо… ну коли… больно не будет?..»

— Не будет, — пообещал я.

Я ввёл антидот так же медленно, как остальным. На последнем делении Ядро у неё под ладонью один раз сильно толкнулось, и замолчало.

Я не убрал ладонь. Секунда прошла, потом вторая. Под пальцами было пусто, только часто, испуганное сердце стучало отдельно. На третьей секунде Ядро толкнулось снова, слабо, и опять пропало.

— Михаил Алексеевич, — голос у Смолиной не изменился, но планшет она опустила. — Минус четыре. Минус пять.

«…бьёт… внутри бьёт… больно… уйди… нет, не уходи…»

Найда заскулила и попыталась встать. Свободной рукой я придержал её за холку.