Марина постучала пачкой по краю стола.

— Ладно. Отец, мать, мне без разницы. Чьи грелени, Михаил Алексеевич?

— Мои. Оба мои, Рогалик в том числе, так что не смотрите на него так.

— Значит, и маленькие ваши. Вот и скажите мне, кто их будет кормить. Я на своей кухне ещё пятерых под ногами не потерплю, у меня санитарные нормы.

— Пятерых? — переспросила Олеся. — Марин, он же сказал, что не знает сколько.

— Я посчитала по её бокам, — сказала Марина. — Пятеро. Может, шестеро. Я всю жизнь живность по кухне гоняю, считать умею.

Корм с подкормкой для кормящей матери я ещё вытяну. Прививки маленьким и чипы с паспортами на бланке Гознака выходили тысячи по три на голову, если не больше, и это без корма. Сумма получалась такая, что лучше было пока не досчитывать.

— Кормить буду я, — сказал я. — Корм привезу, подкормку для кормящей тоже, место им найдём. Во что это обойдётся, я при всех считать не стану, иначе вы передумаете раньше, чем я договорю. Пусть рожает у вас, она тут привыкла, переносить её сейчас нельзя.

— У меня в кафе роддом, — повторила Марина.

— На две недели. Пока родит и пока маленькие не встанут на ноги. Потом я их у вас заберу, всех до одного.

— Михаил Алексеевич, — Марина посмотрела на меня сверху вниз, как смотрела Олеся, только без улыбки. — Вы мне уже рыбину должны.

— Я помню. Я, Марина Сергеевна, все свои долги помню, у меня их столько, что ни одного не получается забыть.

— Я тоже помню. Это я к тому, что у меня память хорошая.

Она развернулась и ушла к кассе. Рогалик выполз из-под стула, обошёл ботинки Петровича и улёгся у полотенца, рядом с Плюшкой, спиной к ней. Плюшка подняла голову, обнюхала его загривок и тяжело вздохнула.

«…пришёл… мешает… тёплый… пусть лежит…»

— Мих, — Саня ткнул меня локтем, — а давай одного назовём Шустрый? В честь меня.

— Нет! — сказала Ксюша раньше, чем я успел открыть рот. — Ни за что. Хватит в клинике одного Шустрого.

— Вот это сейчас обидно было, Ксюх.

Смолина допила чай и впервые за вечер посмотрела на часы. Я тоже взглянул. Было без двадцати девять, а будильник мне предстояло ставить на половину пятого, и сколько это часов сна, я решил не считать.

— По домам, — сказал я. — Екатерина Андреевна, вы тоже. В пять мы встречаемся у холодильника, раз вы всё равно придёте.

— Приду, — согласилась Смолина и встала. — Раньше вас приду. Ампулы я ещё раз пересчитаю, мне так спокойнее, вы не возражайте.

Олеся ушла на кухню снимать фартук. Я взял со стола пакет с минтаем, завязанный на узел, и сунул его под мышку. Пакет был холодный и на всё кафе пах рыбой так, что двое у окна обернулись. У кассы Марина подняла голову и выразительно посмотрела на пакет, а потом на меня.

— Двести сорок, — напомнила она.

В клинике горел свет только в стационаре и над крыльцом. Олеся осталась в приёмной, села на диванчик для посетителей и достала телефон, сказав, что подождёт и чтобы я не торчал там час. Я пообещал десять минут и сам себе не поверил.

Любовь Степановна сидела в стационаре на табурете у батареи, с вязанием на коленях, и при моём появлении вязание не отложила.

— Шо, уже? — спросила она, не поднимая глаз от спиц. — Я ж вам сказала, шоб вы домой шли. Сынок, вы адрес перепутали?

— Я на пять минут. Я рыбу принёс.

Пуховик, лежавший на пледе, поднял голову на середине фразы: пакет он учуял ещё от двери. Встав, он потянулся всем длинным телом, от передних лап до кончика хвоста, и подошёл ко мне, глядя на пакет.

«…рыба… вот она… я же говорил… где была так долго…»

— У Марины была, — объяснил я, развязывая узел. — Двести сорок рублей в долг, между прочим. Ешь медленно.

Минтай был холодный, с кухни, но Пуховик решил, что этого мало. Он лизнул рыбину, дохнул на неё, и по чешуе пошёл белый иней, а пакет у меня в руках захрустел. Я положил рыбину на пол, на кафель. Пуховик лёг рядом, прижал её лапой и с хрустом откусил ей хвост.

— Ото ж, — сказала Любовь Степановна, глядя на него поверх спиц. — Дождался. Весь вечер у двери лежал, як собака.

— Старики как?

— Замер сняла в восемь, ровно, у всех. Записала, вон лист. Граф поел, Найда попила и спит. Юрка просится, я сказала, шо до утра, вы так велели.

Из-за приоткрытой двери послеоперационной, где стояла накрытая полотенцем Юркина переноска, донеслось:

— Разрешите доложить. Я не просился. Я один раз уточнил, сколько времени до утра.

— Три раза, — поправила Любовь Степановна.

— Я уточнял для протокола, — сказал Юрка из-под полотенца и затих.

На полке над шкафом зашуршало. Феликс, оказывается, не спал. Перебравшись на край полки, он оглядел стационар сверху и, убедившись, что я никуда не тороплюсь, спрыгнул на спинку стула. Под крылом у него было зажато что-то блестящее.

— Товарищ главврач, — проскрипел он. — Комендатура ждала вас для проведения церемонии. Комендатура предлагала провести её днём, но вас днём не было.

— Какую церемонию, Феликс?

— Награждения личного состава по итогам операции «Приёмник». Вопрос о наградах был поставлен до кафе, вы его не закрыли. Комендатура закрыла его своими силами.

Он развернул крыло и выложил на сиденье стула три жестяные крышки от банок. Крышки были разные, одна от огурцов, с зелёной каймой, две от варенья, в клеточку. В центре каждой кто-то процарапал звезду, кривую, но узнаваемую.

— Это мои, — сказала Любовь Степановна, перехватив мой взгляд. — Он у меня их выпросил. Банки я с собой из дома привезла, с соленьями, а крышки ему зачем-то понадобились, я ж не знала. Звёзды сам драл, клювом. Полдня драл.

— Полвечера, — уточнил Феликс. — Полдня я руководил.

Паскаль слез с полки по боковине шкафа, ступая осторожно, задом наперёд, и сел у стула. Нюша вылезла из-под стола. Пуховик, не отрываясь от рыбы, скосил на них глаз и лапой прижал минтай плотнее.

— Внимание, — Феликс выпрямился. — Награждается младший сотрудник комендатуры Хамелеон. За полную боевую готовность в течение всей операции.

Он подтолкнул клювом крышку с огуречной каймой к краю сиденья. Паскаль взял её передними лапами, повертел, лизнул звезду и посмотрел на меня.

— Это несъедобное, — сообщил он.

— Это орден, — сказал я.

— Я понимаю, что это орден. Я просто констатирую. Я весь день был в полной боевой готовности, а награда несъедобная. Это, Михаил Алексеевич, неравноценный обмен.

— Плановый эклер на этой неделе ты съел.

— Я не про эклер! — Паскаль прижал крышку к груди и порозовел. — Я вообще эклер не упоминал. Я принимаю орден. Я просто говорю, что можно было бы и с кремом.

— Награждается Нюша, — продолжил Феликс, не обращая на него внимания. — Свинья. За разведданные.

Нюша подошла и встала перед стулом. Крышка в клеточку лежала на краю сиденья, вровень с её пятачком. Нюша посмотрела на неё и не взяла.

— А мне что с ним делать? — спросила она.

— Носить, — сказал Феликс.

— Где? У меня нет карманов.

— Хранить.

— Где?

Феликс посмотрел на меня поверх клюва. Ответа у комендатуры не было.

— Под подстилкой, — подсказал я. — Там, где ты яблоки прячешь.

— Я там ничего не прячу, — сказала Нюша. Потом подумала, взяла крышку зубами за край и унесла под стол. Там зашуршало, и крышка исчезла.

— Третий орден, — объявил Феликс, — комендатура оставляет за собой. За руководство.

— Разрешите обратиться, — раздалось из переноски. — Прошу рассмотреть мою кандидатуру. Я участвовал в операции. Я показал место по памяти. Это было в начале операции, но это тоже участие.

— Арестованным награды не положены, — отрезал Феликс. — Протокол. Освободитесь, тогда комиссия рассмотрит.

— Понял. А когда соберётся комиссия?

— Комиссия, это я. Когда сочту нужным.

— Понял, — сказал Юрка. — Разрешите тогда просто послушать.

— Разрешаю.

Феликс взял третью крышку в клюв, перелетел на полку и положил её на самый край, звездой вниз, чтобы снизу её не было видно. Любовь Степановна вздохнула, отложила вязание и поднялась с табурета.