— Михаил Алексеевич, — сказала она тихо. — Мне страшно. Я вам честно говорю. Я не жалуюсь, я фиксирую.

— Отставить! — Феликс у неё на спине выпрямился и распушился, стараясь занять как можно больше места. — Отставить панику в рядах! Пролетариат не боится дверей! Пролетариат входит в двери, которые перед ним закрыли! За этой дверью нас ждёт… — он запнулся, поискал слово и закончил уже не так громко: — нас ждёт разоблачение.

Перья у него на загривке, однако, стояли дыбом, и с Нюшиной спины он так и не слез.

Паскаль медленно повернул ко мне один выпученный глаз, не сводя второго с двери. Кожа у него пошла бледными пятнами, на боках и на голове.

— Дык и мне страшно, Михаил Алексеевич, — проговорил он, растягивая слова. — Я ж помню-то кусками, через прорезь, честное чешуйчатое: лампу краешком, коридор полосками. А страх во мне растёт целиком. Прямо сейчас растёт, вот пока я с вами разговариваю. Снизу идёт, от хвоста, маленько уже до горла дошёл. Я ж не знаю, откуда он берётся. Это очень неприятно, когда не знаешь, откуда.

Саня, стоявший у меня за плечом, переступил с ноги на ногу. Я услышал, как он сглотнул.

— Во блин, — сказал он шёпотом. — Мих. Теперь и мне страшно.

Нюша жалась к моей ноге и дрожала, а Феликс у неё на спине распушился вдвое и вцепился когтями в щетину. Саню когда-то швырял по полу взбесившийся барс, и Саня тогда ругался в голос, а здесь говорил шёпотом.

Ладони у меня были холодные, и сердце билось чаще, чем требовалось, чтобы просто стоять в коридоре. Я отметил это так же, как отметил бы у пациента, и отложил. В кармане дрогнул телефон. Я не стал его доставать. Я и так знал, что там будет цифра меньше предыдущей.

В закрытом стационаре лежали девять стариков и мой барс, и над ними со столбиком сидела Смолина. То, чем их кормили, могло лежать за этой дверью, а могло и не лежать, и проверить это можно было только одним способом.

— Делать нечего, — сказал я. — Надо входить. Нюша, ты за мной, вперёд меня не лезь. Феликс, слезь с неё, ей и без тебя тяжело.

Я шагнул вперёд и взялся за ручку.

Ручка подалась легко, без скрипа, и дверь открылась внутрь.

За ней оказался длинный зал без окон. Под потолком горели через одну старые лампы дневного света в решётках, отчего зал был наполовину тёмный. Из коридора, через окошко, я этот тусклый свет не разглядел и решил, что внутри везде темно.

Вдоль обеих стен стояли клетки в три яруса, железные, с поддонами, почти все занятые.

Я остановился на пороге и сразу начал прикидывать. Слева в нижнем ярусе на боку лежал старый кот с проплешинами на загривке, над ним, свернувшись, спала дворняга с седой мордой, ещё выше сидел облезлый кролик и смотрел на меня, не шевеля носом. Справа были две собаки покрупнее и что-то мелкое и пушистое, забившееся в угол. К половине клеток сверху тянулись прозрачные трубки от капельниц, по которым медленно шло что-то мутно-жёлтое.

«…холодно… лежать… не трогай…»

«…пить… где миска…»

Голоса доносились слабые, еле слышные, без всякой злости. Все эти звери были старые и больные.

В эту минуту свет под потолком два раза мигнул. Где-то в глубине зала загудел мотор.

Нюша, стоявшая у моей ноги, вздрогнула всем телом.

— Михаил Алексеевич, — прошептала она. — Это кормление. Два раза мигнёт, и едут тележки. Я помню. Сейчас поедут тележки.

— Я тут сидел, — процедил Паскаль у моего ботинка, бледнея пятнами по всему боку. — Вон там, наверху. Я оттуда лампу краешком видел. Михаил Алексеевич, я туда не полезу, вы не думайте, я и так помню, как там.

— Товарищ главврач, — проскрипел Феликс. — Фиксирую незаконное проникновение в моё прошлое без ордера. Протестую, но остаюсь.

Никакие тележки не поехали. Гудение шло из дальнего конца зала, где за последними клетками горел яркий белый свет. Там стоял стол, а над ним висела круглая хирургическая лампа на штанге, старая, с облезлой эмалью.

На столе лежал пёс.

Я пошёл туда, не дожидаясь остальных. Саня затопал следом, Нюша застучала копытцами по плитке.

Пёс был рыжий, крупный, с седой мордой и белыми бровями, из тех дворовых, у которых в роду было всё подряд. Он лежал на спине, распяленный на мягких вязках, под наркозом. На выбритой груди под рёбрами стояла тонкая стеклянная канюля, от которой во флакон на штативе уходила трубка. Во флаконе было на палец густой светлой жидкости с перламутровым отливом. Она капала из трубки медленно, капля в несколько секунд.

Рядом с флаконом гудел старый аппарат с круглым экраном, по экрану бежала зелёная линия. Я сразу ее узнал. Так на старых мониторах показывали пульсацию Ядра, и у пса она была слабая и неровная.

Над псом стоял старик.

Он был высокий, сутулый, в белом халате поверх серого свитера, с седой щетиной на впалых щеках. Очки у него держались на резинке. Руки в белых латексных перчатках лежали у пса на груди, по обе стороны от канюли, и большие пальцы мерно, раз в секунду, нажимали на кожу под рёбрами. Старик беззвучно шевелил губами.

Он поднял на меня глаза, увидел за мной Саню и перестал нажимать, но тут же продолжил.

— Кто пустил? — спросил он хрипло и негромко. — Вы кто такие?

— Покровский, — сказал я. — Ветеринарный врач.

— Врач, — повторил старик и поморщился. — Фонд мне ещё и врача прислал. Сколько я просил, теперь прислали. Ночью. Стойте там, где стоите, оба. Ближе не подходите.

Он сдвинулся вбок и встал так, что загородил собой и пса, и флакон. Халат на нём натянулся на худых лопатках, а руки он с пса так и не убрал.

— Я не из фонда, — сказал я.

— Все вы не из фонда, — отрезал старик. — Утром приходите, когда я сдам партию, тогда и разговаривайте. Сейчас нельзя. Если я его сейчас отпущу, он умрёт. Вам какая разница, вы его потом за пять минут спишете, а мне с ним дальше возиться.

Саня у меня за плечом шумно втянул воздух.

— Мих, — сказал он. — Он чё, его режет?

— Тихо, — сказал я.

Я смотрел на канюлю и на флакон, на монитор и на пальцы старика. Пальцы работали правильно. Он делал непрямой массаж Ядра, ровно с той силой, с какой его делают, когда Ядро сбивается с ритма, и делал его давно, не глядя. Этот человек пса не резал. Он его держал.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Ветшев, — буркнул старик. — Илья Ветшев. Вам для протокола? Пишите. По диплому ветеринар, по ведомости лаборант. И пишите, что людям фонда сюда до шести утра нельзя. Так договаривались. До шести тут я хозяин, а после шести вы.

Он поднял голову от пса и только теперь посмотрел мимо меня, на пол. На полу у моих ботинок стояла Нюша. На спине у неё, растопырив крылья для равновесия, сидел Феликс, а рядом с ними, пятнистый и бледный, Паскаль.

Ветшев замолчал и снова перестал нажимать.

Пёс на столе дёрнул задней лапой, и линия на мониторе споткнулась. Ветшев сразу опустил глаза и дважды нажал под рёбрами, сильнее и чаще.

— Тихо, тихо, — сказал он псу совсем другим голосом, низким и ласковым. — Тихо, тихо. Лежи. Никто тебя не трогает.

Нюша у моей ноги перестала дрожать. Она подняла голову и стояла так, не шевелясь, развернув уши вперёд. Потом медленно, по шажку, обошла меня и вышла на свет.

— Это вы, — сказала она. — Вы так говорили. Мне кололи, а вы говорили «тихо».

Ветшев посмотрел на неё. Очки у него съехали на кончик носа. Поправлять он их не стал, руки были заняты.

— Тихо, Нюша, тихо, — сказал он, и губы у него дрогнули. — Пришла, значит.

Он нашарил ногой у стола железный табурет, подтянул его и сел, не снимая ладоней с пса. Табурет под ним скрипнул.

— Пришла, — сказала Нюша. — Я с Михаилом Алексеевичем. Я теперь у него живу. У меня свой угол есть и миска, и краски. А там был человек за лампой, в синих перчатках. Он с нами никогда не разговаривал. А вы разговаривали.

— Это дежурный, — сказал Ветшев. — Он ни с кем не разговаривает. Он и со мной не разговаривает. Ему за это не платят.