«…маленький… колючий… это его место?.. я тоже хочу место…»

Пуховик обошёл комнату вдоль стены, мимо дивана, не глядя на Шторма, вернулся в коридор и лёг на мою куртку, которую я успел бросить у вешалки. Шторм проследил за ним, спрыгнул с дивана, прошёл через всю комнату с поднятым хвостом и улёгся на мою подушку. На этой подушке я спал, когда засыпал на диване, а это случалось почти каждый вечер.

— Ну всё, — вздохнул я. — Война за жилплощадь.

— Он против только первые три дня, — напомнила Олеся. — Я тебе говорила.

— Ты говорила про греленёнка от Плюшки.

— Это одно и то же. Шторм против всех первые три дня, потом привыкает. На четвёртый день он будет спать у Пуховика под боком и делать вид, что так было всегда.

Шторм на подушке повернул к ней одно ухо и демонстративно закрыл глаза.

Я пошёл мыть руки. Из ванной я слышал, как на кухне Олеся гремит сковородкой и как в коридоре Пуховик со вздохом укладывается поудобнее. Вода из крана шла горячая сразу, и я подержал под ней руки дольше, чем было нужно.

Когда я вошёл на кухню, на столе стояла тарелка с жареной картошкой и двумя котлетами, а рядом лежал нарезанный огурец.

— Это с обеда, — Олеся положила рядом с тарелкой вилку. — Я разогрела. Не думай, что я ждала.

— Я и не думал.

— Вот и правильно. Ешь.

Она села напротив, подперев щёку рукой, и смотрела, как я ем. Котлеты были её, с луком и с чесноком. Я съел первую почти не жуя. Вторую я ел уже медленно.

— Ты похудел, — заметила Олеся.

— За два дня не худеют.

— Ты не за два дня похудел. Ты за неделю похудел. Ты вообще себя в зеркале видел?

— Видел. В зоомагазине. Там зеркало у кассы, чтобы покупатели видели, как их обвешивают.

Олеся не улыбнулась. Обычно на такие шутки она улыбалась, и я понял, что разговор она готовила заранее.

— Миш, тебе нужен отпуск.

Я положил вилку на край тарелки.

— Олесь…

— Я серьёзно. Отпуск, Миш. Неделя, лучше две. Выходной с телефоном у подушки не считается. Куда-нибудь, где нет зверей и нет телефона.

— Таких мест нет, — возразил я. — Звери есть везде. Даже в самолёте у кого-нибудь в переноске окажется хомяк.

— Миш.

— А телефон я не выключу. Если я выключу телефон, Ксюша приедет ко мне на такси, где бы я ни был, и будет стоять под окнами со справочником.

Олеся молча ждала, пока я договорю. Я договорил и замолчал сам, потому что больше говорить было нечего, а она по-прежнему ждала.

— Мне не на кого оставить клинику, — сказал я уже нормально. — Ты же знаешь, как там.

— Не знаю. Расскажи.

Я посмотрел на неё и понял, что она действительно хочет знать.

— Ладно, — сказал я. — Пока меня не было, Ксюша записывала клиентов в журнал, как положено, а Любовь Степановна записывала их в школьную тетрадку, в клеточку, потому что журнал лежал у Ксюши, а клиенты звонили на стойку. Без времени. У неё утро оно утро и есть.

— И что?

— И то, что журнал и тетрадку никто ни разу не сравнил. Я при этом сам стоял. На десять утра пришли двое. Мужик с хорьком и дама с таксой. Ксюша показывает журнал, у неё хорёк на десять ноль-ноль. Любовь Степановна показывает тетрадку, у неё такса «на утро». Хорёк сыплет инеем на стойку, дама смотрит на часы, а Феликс из стационара кричит про бюрократию.

Олеся прикусила губу.

— А в среду, — продолжал я, — мне звонит женщина, у которой я три месяца назад принимал хомяка. Она хочет узнать, почему ей позвонили и напомнили про приём, на который она не записывалась. Оказывается, Любовь Степановна записала её в тетрадку по старому номеру, из карточки, перепутав фамилию. Теперь у нас в клинике числится хомяк, которого нет. И его все ждут.

— Миш, — Олеся всё-таки засмеялась, коротко, в ладонь. — Ну это же смешно.

— Это смешно, пока не приходят двое на одно время, — проворчал я. — Я их посадил вдвоём за компьютер, и Ксюша сделала одну таблицу. Два дня у них ни одного двойного, Любовь Степановна этим гордится, как будто сама эту таблицу изобрела. Но это два дня, Олесь. Я уеду на неделю, и через три дня Любовь Степановна найдёт под стойкой новую тетрадку.

— Ты думаешь, всё развалится?

— Я думаю, что за всем этим надо смотреть, а смотреть некому.

Олеся забрала у меня пустую тарелку, поставила её в раковину и включила воду. Потом выключила и вернулась за стол.

— Есть кому, — спокойно возразила она.

— Кому? Денисову? Денисов прекрасный врач. Он поставит диагноз, пролечит, распишет назначения по пунктам. Но если на стойке поругаются Ксюша с Любовью Степановной, он уйдёт в процедурную и закроет дверь.

— Я не про Денисова.

— А про кого?

— Про Смолину.

Я посмотрел на неё. Олеся смотрела на меня спокойно и, похоже, не шутила.

— Про Екатерину Андреевну, — уточнила она. — Оставь её за старшую. При ней будет порядок, Миш. При ней Любовь Степановна ни одной тетрадки под стойку не спрячет, потому что Смолина эту тетрадку найдёт и подошьёт к отчёту. С подписью и с датой.

— Ты с ней полчаса поговорила, — хмыкнул я. — Вчера.

— Мне хватило. Она мне за полчаса рассказала, что у тебя в клинике творится, по дням, кто во сколько пришёл и кто на кого сорвался, и ни разу не повысила голоса. А потом сказала, что звонит, потому что тебе больше никто не скажет. Ты ведь знаешь, что она права.

Я знал. Смолина за эти недели по линейке расчертила график доз для девяти стариков и каждый замер аккуратно и мелко подписывала, как в журнале операций. Если бы у меня была клиника втрое больше, я бы поставил её главной по графикам. Клиника у меня была одна, маленькая, и порядок в ней держался на мне, а я последние дни держался на чае с чабрецом.

— Она согласится? — спросил я.

— Ты спроси, — Олеся пожала плечами. — Я не знаю. Ты же её начальник, не я.

— Я подумаю.

— Подумай, — она встала, обошла стол и, проходя за моей спиной, положила мне руки на плечи. Руки у неё были тёплые после воды. — Только думай, пожалуйста, во сне. На кровати. Диван занят.

Она наклонилась и поцеловала меня в макушку. Я посидел так ещё немного, не оборачиваясь, а потом встал и пошёл в комнату. Шторм лежал на моей подушке и смотрел на меня одним глазом. Пуховик в коридоре спал на куртке, положив морду на рукав.

Я лёг на свежее бельё и почувствовал запах стирального порошка. Клиникой от него совсем не пахло. Олеся выключила свет и легла рядом, прижавшись лбом к моему плечу.

— Миш, — позвала она в темноте.

— М?

— Хорошо, что ты пришёл вечером.

Я хотел ответить и, пока придумывал ответ, уснул.

Телефон зазвонил во втором часу. Я нашёл его на тумбочке на ощупь и, ещё не открыв глаз, понял по второму звонку, что это не будильник.

— Да.

— Михаил, — сказал Сенклер. Голос у него был такой же ровный, как вечером, только без кастрюли на фоне. — Мне звонили от ворот. Тебе дать пять минут проснуться или говорить сразу?

От авторов и пчелки:

Я вообще-то немногословная. Но вам хочу сказать спасибо. Вы так долго ждали, когда я поправлюсь, спрашивали обо мне, переживали. Я и не знала, что столько людей могут беспокоиться об одной маленькой пчеле. Мне очень приятно. Правда.

Каждого из вас ценю. Даже тех, кто молча ждал, я про вас тоже помню. Теперь полетели дальше, мне ещё много чего надо успеть. Продолжение по ссылке ниже, бзззз:

https://author.today/reader/674348/6493332