— Марина Сергеевна, мы ненадолго, — начала Ксюша.

— Все так говорят, — отрезала Марина. — Сдвигайте.

Мы сдвинули столы. Саня принёс стулья от окна, двое у окна проводили их глазами, но промолчали. Едва Петрович сел с торца, у стены, как под его стулом что-то зашуршало. Заглянув под стол, я увидел Рогалика: кручёный, как всегда, грелень устроился у ботинок Петровича и смотрел вверх, на край стола, где должна была появиться тарелка.

Олеся вышла из кухни с двумя чайниками, поставила их на стол и только тогда посмотрела на меня. Она смотрела долго, сверху вниз, и по лицу у неё было видно, что ответ ей не понравился.

— Привет, — сказала она. — Ты на себя не похож. Ты спал вообще?

— Не спал, — ответил я. — И ел один раз. У Сенклера, правда, хорошо ел, он готовит лучше, чем я думал.

— У Сенклера? — Олеся приподняла бровь. — Ты обедал у Сенклера?

— Обедал. Потом расскажу. Я от него бутербродов ждал, а он сам у плиты стоял.

— Лучше, чем ты думал, — Олеся прищурилась. — А я, значит, как ты думал.

— Ты лучше всех, кого я знаю, и я это тебе говорил. Я про него думал хуже.

— Потом, — повторила она и села рядом со мной, подвинув стул так, чтобы её плечо оказалось у моего. — Ладно. Потом.

Марина принесла торт на большом блюде, нарезанный уже на ровные куски, и тарелки стопкой.

— Семь кусков, — сказала она. — Семь человек вместе с Олесей. Петрович, второй кусок у вас не ваш, передайте Сане.

— Я и не претендовал, — пробормотал Петрович, хотя на второй кусок смотрел.

— А этому, — Марина кивнула под стол, на Рогалика, — со стола ничего. Узнаю, что кормили, выгоню всех. Его вместе с вами.

Рогалик, услышав её голос, отполз от ботинок Петровича на ладонь и замер. Когда Марина отошла к кассе, он вернулся на место.

Первый кусок «Праги» я съел молча, весь, и только потом понял, что сижу на стуле, никуда не еду и никому не должен звонить. Чай был крепкий, с чабрецом. Олеся, видимо, помнила, какой я пью.

О лаборатории за столом не говорили. Двое у окна сидели в пяти метрах, Марина считала у кассы в десяти, и все за столом это понимали без меня. Говорили о другом.

— Вот вы смеётесь, — Саня облизал ложку, хотя никто ещё не смеялся, — а я, между прочим, ночью геройствовал. Мы с Михом поехали в одно место за пробирками. И там, короче, дежурный…

— Саня, — сказала Ксюша.

— … такой здоровый, вот такой, — Саня развёл руки на всю ширину стола, задев чайник. — А я ему говорю…

— Шестаков, — сказала Марина от кассы, не поднимая головы. — Здесь люди сидят. Ешь торт.

Саня обиженно посмотрел на Марину и замолчал.

Я откинулся на спинку стула. Олеся под столом положила ладонь мне на колено и не убирала. Смолина пила чай, держа чашку двумя руками, и впервые за неделю ни разу не посмотрела на часы. Ксюша рассказывала Денисову что-то про ретроградный эфир, а Денисов, не понимая ни слова, кивал. Петрович доедал свой кусок, аккуратно собирая крошки ложкой в одну кучку.

— Олесь, — сказал я. — У вас рыба есть? Сырая, любая.

— Минтай есть, на завтра. А что?

— Я Пуховику обещал. Он меня сегодня всего обнюхал и не нашёл, обиделся.

— Марина! — окликнула Олеся, повернувшись к кассе. — Можно одну рыбину из завтрашнего, для барса?

— Одна рыбина, двести сорок, — сказала Марина. — С Михаила Алексеевича вычту из чаевых. Бери.

— Чаевых он не оставляет, — сказала Олеся.

— Значит, в долг.

Олеся ушла на кухню, вернулась с пакетом, завязанным на узел, и положила его у моей тарелки. Потом села обратно и, не придвигаясь к столу, посмотрела в угол, под соседний столик.

Я проследил её взгляд. Под соседним столиком, на сложенном вчетверо полотенце, лежала Плюшка. Обычно она, стоило Ксюше сесть, выходила к ней и ложилась на ноги, всем своим солидным весом. Сегодня Ксюша сидела здесь уже полчаса, а Плюшка лежала в углу отдельно, на боку, и бока у неё были круглее, чем я помнил.

Я перевёл взгляд на Олесю. Она улыбалась, глядя на меня, и ждала, когда я догадаюсь сам.

— Олеся, — сказал я.

— Миш, ты врач или кто? — сказала она. — Смотри на греленей. Плюшка ждёт маленьких.

Отодвинув стул, я обошёл соседний столик и присел на корточки у полотенца.

Плюшка подняла голову, посмотрела на меня и опустила её обратно на лапы. Встречать меня она не встала, хотя раньше вставала всегда, даже если я заходил на минуту за пирожками. Я положил ладонь ей на бок, ближе к задним лапам, и подождал, пока она привыкнет к руке. Бок был тугой и горячее, чем положено греленю после ужина. Под пальцами, глубже желудка, один раз толкнулось, а потом толкнулось ещё, правее и слабее.

«…тяжело… лежать хорошо… живот не трогай… ладно, трогай, только тихо…»

— Тихо, — пообещал я ей вполголоса и повёл ладонь ниже, к паху.

Соски набухли и порозовели, шерсть вокруг них была выщипана до кожи. Гнездо Плюшка готовила себе заранее, по всем правилам, и полотенце под столиком сложила вчетверо, скорее всего, тоже она, а вовсе не Марина. Я поднёс к ней запястье, и браслет развернул окно.

[Вид: Грелень — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1 — Сила 2 / Ловкость 3 / Живучесть 6 / Энергия 5 — Состояние: беременность, поздний срок]

— Ну? — Олеся стояла надо мной, сложив руки на груди, и улыбалась: диагноз она поставила раньше меня.

— Ждёт, — признал я, поднимаясь. — Ты права. Срок поздний, скоро будет рожать.

— Сколько их там? — Саня привстал на стуле, чтобы заглянуть под столик.

— Больше одного. Точнее скажу через неделю, сейчас на ощупь их не сосчитать, они там лежат друг на друге.

Ксюша сидела, держа на весу вилку с куском «Праги», и смотрела то на меня, то на Плюшку.

— Как это ждёт? — спросила она тонким голосом. — Михаил Алексеевич, как это? А почему я не знала? Она же ко мне всегда ложится, всегда, на ноги, я же её на днях чесала! Плюшенька, ты почему мне ничего не сказала?

Плюшка зевнула и отвернулась к стене.

— Она тебе и сказала, — заметил я. — Сегодня к тебе не пошла. Беременным греленям тяжело на ногах лежать, живот мешает.

— Я думала, она на меня обиделась, — Ксюша положила вилку. — Я ей в прошлый раз корм не тот принесла.

От кассы подошла Марина. Выручку она досчитала, на пачку уже надела резинку и держала её в руке, как дубинку.

— Так, — сказала она, остановившись над нашим столом. — Кто?

— Что кто? — не понял я.

— Отец кто, Михаил Алексеевич. У меня на кухне два греленя. Одна теперь, выходит, с приплодом. Я хочу знать, кто это устроил.

Все за столом одновременно посмотрели вниз, под ботинки Петровича. Рогалик, всё это время сидевший у его ноги, почуял внимание и попятился под стул, пока не упёрся в ножку хвостом.

— Других самцов у вас на кухне нет, — сказал я. — Так что это он.

— Этот? — Марина наклонилась и посмотрела под стол с тем выражением, с каким смотрят на пятно на скатерти. — Это который у меня тут пьяный лежал? Которого ваш знакомый с тростью из блюдца поил?

— Он самый. Я бы на него не грешил, да только он у вас на кухне один самец, выбирать Плюшке было не из кого.

— Ну конечно, — Марина выпрямилась. — Кто ещё. Напился, а потом вот. Я так и знала, что добром это не кончится.

— Марина Сергеевна, так не бывает, — начал было Денисов. — Срок беременности у греленей, насколько я помню…

— Кирилл Андреевич, я вас не спрашивала, как это бывает, — отрезала Марина. — Я спрашивала, кто.

Денисов закрыл рот и потянулся за чаем.

Петрович отодвинул стул, нагнулся и долго, внимательно смотрел под стол на Рогалика. Рогалик смотрел на него в ответ, прижав уши.

— Не похож он на отца, — выпрямляясь заключил Петрович. — Я за ним весь вечер смотрю. Он у меня с ботинка шнурок съел.

— Это у него от нервов, — вступилась Ксюша. — Он же теперь папа! Петрович, ну вы бы тоже нервничали!

— Я не грелень, — сказал Петрович и снова принялся за крошки на тарелке.