— Из-за тебя, — Ветшев кивнул ему. — Чего ты сказал, не помню, я в это время со стула падал. Помню, что громко.

Нюша подошла к самому столу и встала у Ветшева в ногах.

— А зачем вы нас выпускали? — спросила она. — Вы нас держали у себя, в подсобке, я помню, там было тепло. А потом выпустили.

Ветшев посмотрел на неё сверху вниз.

— А что мне было с вами делать? Держать вас тут, пока найдут? Найдут вас у меня, меня в изолятор, а вас по второму кругу на забор. Пустое Ядро второй раз не сошьёшь. Выпускал по одному, ночью. Кого у товарной ветки, кого на рынке. Сыча вон в клетке под дверь к ветеринару отнёс, к какому ночью дошёл. Пледом накрыл, чтобы не орал на всю улицу.

Феликс дёрнулся всем телом.

— Так это были вы, — сказал он. — Плед. Клетчатый. Это вы.

— Я. А ты все равно орал.

— А за мной вы вернётесь? — спросила Нюша. — Они за мной вернутся?

— За тобой уже никто не придёт, — сказал Ветшев. — Ты по бумагам списанная. Списанных не ищут.

Нюша переварива помолчала.

— Я не жалуюсь, — сказала она. — Я фиксирую. Списанная. Хорошо.

Ветшев отвернулся к монитору и какое-то время смотрел на линию, не говоря ни слова.

— Одного у меня поймали, — сказал он погодя. — Хозяева. Один из моих попался им на глаза. Я его посылал по отловам, чтобы находил, кого фонд наметил, раньше фонда, и мне говорил. Его поймали и поняли, чей он. Теперь он работает на них. Ходит по отловам и заражает брошенных, чтобы те болели и их быстрей списывали. А куда ему деваться? Скажешь «нет», и самого на забор.

— Кто это? — спросил я.

— Не скажу, — Ветшев покачал головой. — Он и так себя ест. Не буду я его сдавать.

Я хотел спросить ещё, но он поднял на меня глаза, и я передумал.

— Утром в шесть приедут за свежей партией, — сказал Ветшев. — Вон за теми, что под капельницей. Мне до шести надо этого закончить. И вам до шести надо отсюда уйти, доктор.

Рация у меня на кармане щёлкнула и зашипела.

— Палыч, — сказал из неё мужской голос, ровный и спокойный. — Палыч, ответь. Доложи обстановку.

Саня замер. Ветшев перестал шевелить губами.

Голос был не из тех четверых, что сидели перед телевизором. Тот, что звал Палыча насчёт пельменей, говорил с ленцой и в нос. Этот говорил ровно, без пауз, и ответа ждал сразу. Звали, видно, с другого входа, где сидела своя охрана.

— Палыч, — повторил голос. — Не слышу.

Я снял рацию с кармана и сунул Сане.

— Ты Палыч, — сказал я шёпотом. — Простыл, охрип, всё нормально.

— Мих, я ж его не слышал почти, — зашипел Саня. — Он там три слова сказал.

— Тебе хватит. Ты врать умеешь, вот и ври.

Саня выругался одними губами, зажал кнопку и закашлялся в рацию так, что Паскаль на полу вздрогнул.

— Палыч на связи, — прохрипел Саня. — Слышу тебя. Простыл я тут, горло дерёт, сил нет. Всё нормально. Тихо всё.

— Что с голосом?

— Так говорю ж, простыл. Сквозняки тут. Окна никто не заделал, я говорил.

Нюша подобралась к Сане вплотную и, встав на задние ноги, упёрлась копытцами ему в колено.

— Пельмени, — зашептала она. — Скажите про пельмени. Они ему про пельмени говорили.

— Пельмени пусть без меня жрут, — сказал Саня в рацию и тут же снова закашлялся. — Не лезут в горло. Чай пью.

Рация помолчала.

— Какие пельмени, Палыч, — сказал голос. — Ты что несёшь?

Саня посмотрел на Нюшу. Нюша посмотрела на Саню и медленно опустилась на все четыре копытца.

— Температура у меня, — сказал Саня. — Несу, что несётся. Тридцать восемь и пять.

— Ладно, — сказал голос. — Лечись. Выйди на связь через полчаса. Курьер подъедет, прими у него, распишись.

Рация щёлкнула и замолчала.

Саня отпустил кнопку и рукавом вытер лоб.

— Тридцать восемь и пять, — повторил он. — Мих, за такое премию надо давать. Я ему там целую историю болезни выдал.

— Неудовлетворительно, — проскрипел Феликс. — Пельмени были ошибкой. Пельмени были провокацией. Свинья провалила явку.

— Я не провалила, — сказала Нюша. — Я подсказала. Это другое.

— У нас полчаса, — сказал я и забрал рацию у Сани.

Ветшев посмотрел на флакон, потом на старые часы у себя на запястье, на потёртом ремешке.

— Хватит с него, — сказал он. — Больше не дам. Закрываю.

Он перекрыл трубку зажимом и, придерживая одной рукой кожу у канюли, другой потянул её наружу. Делал он это медленно, по миллиметру. Когда стекло вышло, на выбритой коже под рёбрами осталось маленькое тёмное отверстие.

Линия на мониторе дёрнулась вверх и провалилась.

Ветшев выругался сквозь зубы. Он прижал два пальца к отверстию, и из-под пальцев выступила капля той же перламутровой жидкости, а за ней сразу вторая.

— Оболочка пошла, — сказал он. — По проколу. Старая она у него, тонкая. Сейчас.

Придвинув к себе левой рукой железный лоток с инструментами, он взял иглодержатель с заправленной нитью и наклонился над псом. Нить была тонкая, серебристая, с голубым отливом. Эфирная, я такую узнал бы где угодно.

Иглодержатель у Ветшева в пальцах ходил ходуном. Он поднёс иглу к краю раны и не попал, отвёл руку и поднёс снова. Пальцы у него мелко и часто тряслись. Я видел, как он сжимает их сильнее, чтобы остановить, а от этого они трясутся ещё больше.

Линия на мониторе шла низко и рвано, с пропусками.

«…холодно… где… где все…»

Голос пса доходил до меня еле живой, с пустыми местами между словами.

— Дайте мне, — сказал я.

Ветшев не обернулся. Отчества его я не знал.

— Илья, дайте мне. Вы держите Ядро, я шью. Вдвоём успеем, — повторил я.

Он поднял голову. Очки у него запотели изнутри, глаза за ними были красные. Он посмотрел на свои руки, потом на мои и молча протянул мне иглодержатель рукояткой вперёд.

Достав из коробки на полке пару перчаток, я натянул их на ходу. Ветшев положил ладони псу на грудь, по обе стороны от раны, и начал нажимать, мерно, раз в секунду.

— Саня, свет, — сказал я. — Телефон, фонарь, сюда, на рану. Лампа в затылок светит, от меня тень.

Саня выхватил телефон, включил фонарик и, перегнувшись через стол, навёл белое пятно туда, куда я показал. Рука у него не дрожала.

Рана была маленькая, с ноготь. Под кожей, в проколе под рёбрами, виднелся край Ядра, бледно-голубой, мутный, совсем не того цвета, каким должно светиться Ядро второго уровня у здорового пса. По краю прокола оболочка разошлась и продолжала расходиться, медленно, с каждым толчком. Края у неё были тонкие, почти прозрачные.

Шить по такой оболочке надо было мелко и часто, захватывая край на полмиллиметра, иначе нить прорежет её, как мокрую бумагу. Я вколол иглу на самом краю, вывел с другой стороны и затянул первый узел. Нить легла. Края сошлись и держались.

— Раз, — сказал Ветшев.

Я вколол второй раз. Пёс под руками дёрнулся, Ядро под оболочкой стукнуло неровно, с запинкой, и я почувствовал эту запинку через перчатки.

«…не надо… больно… где…»

Я не стал останавливаться. Одной рукой я держал иглодержатель, а ладонь второй положил псу на бок рядом с рукой Ветшева и толкнул туда, внутрь, к Ядру, ту самую волну, какую научился толкать: тепло и тишину, лежи, всё хорошо, я рядом.

Пёс перестал дёргаться.

— Два, — сказал Ветшев. Он смотрел на меня поверх запотевших очков и не переставал нажимать.

Третий шов лёг ровно. На четвёртом нить зацепилась за край. Я почувствовал, как оболочка под иглой начала поддаваться. Я замер, вывел иглу обратно и вколол на полмиллиметра дальше, туда, где край был плотнее. Нить легла.

— Корцанг, — сказал я.

Саня посмотрел на лоток, потом на меня, свободной рукой взял что-то наугад.

— Левее, — сказал Ветшев, не поднимая головы. — С кольцами. Длинный.

Саня взял длинный, с кольцами, и вложил мне в ладонь. Я придержал им край оболочки и положил последний пятый шов.

Прокол закрылся. Перламутровые капли больше не выступали.