Он перевёл глаза на Паскаля, и лицо у него стало растерянное.

— А это кто у нас пятнами пошёл? — сказал он. — Это ты, что ли? Ты ж у меня первый был. Самый первый. Я тогда ещё криво шил, у тебя кости хрящами получились. Ты как живой-то остался?

Паскаль сел на хвост и выпучил на него оба глаза сразу.

— Я самый первый? — переспросил он. — Я, значит, первый был? Михаил Алексеевич, вы слыхали? Я первый. Это ж надо. Я всю жизнь думал, я так, сбоку припёка, через прорезь глядел, лампу краешком. А я, выходит, первый. Это ж, можно сказать, первенец.

— Хрящами, — сказал Саня. — Мих, он сказал, кости хрящами получились.

— Я слышал, — сказал я.

Слышал и уже складывал в голове. Хамелеон размером с кошку, у которого вместо костей гибкие хрящи. Говорящая свинка, у которой Гадицкий своим прибором нашёл в Ядре три параллельных ствола вместо одного и объём, как у боевого зверя третьего уровня. Сова, которую браслет так и не смог опознать за все эти годы. Каждую из этих загадок я в своё время записал отдельно и наклеил на неё бирку «разобраться позже». Теперь на все три нашёлся один ответ: он сидел передо мной на железном табурете.

— А сыч чего молчит? — Ветшев, не отрывая рук от пса, повернул голову к Феликсу. — Ты у меня громче всех был. Ночь напролёт, пока не накроешь. Чего притих, сыч?

Феликс не ответил. Он смотрел мимо Ветшева, на полку над столом. На полке, между коробкой перчаток и банкой с ватой, стоял старый транзисторный приёмник в чёрном кожаном чехле, с длинной выдвижной антенной.

— Гражданин лаборант, — проскрипел Феликс. — Что это за аппарат?

Ветшев покосился на полку.

— Приёмник, — сказал он. — Сыч, ты что, приёмника не видел? Ночью тут тоскливо сидеть. Я его включаю, чтобы не уснуть. Лекции там всякие, радиоспектакли, архив. Ночью по радио много чего говорят, днём такого уже не дают.

— Включите, — сказал Феликс.

— Зачем?

— Требую включить, — Феликс выпрямился. Голос у него сорвался. — Это важно для следствия. Я требую.

Ветшев пожал плечами и, всё так же держа пса, кивнул Сане на полку.

— Колёсико справа, — сказал он. — Только тихо.

Саня снял с полки приёмник и крутанул колёсико. Приёмник зашипел, потом затрещал. Сквозь треск прорезался густой, раскатистый мужской голос, с паузами там, где говорящий набирал воздуху:

— … и только тогда угнетённый класс, осознавший себя как класс, может выйти на улицы и потребовать…

Феликс издал звук, какого я от него раньше не слышал, короткий, похожий на кашель. У него по всему телу встали дыбом перья.

— Он, — сказал Феликс. — Это он. Это мой голос. Это мои слова. Это он говорит мои слова.

— Это архив, — сказал Ветшев. — Лекция какая-то, старая, по истории. Её по ночам через раз гоняют. Ты, сыч, под неё и спал. Я её и сам наизусть знаю.

Феликс стоял, раскрыв клюв, и смотрел на приёмник. Нюша под ним стояла смирно, только развернула одно ухо назад, к нему.

— Феликс, — сказал я. — Ты там живой?

Он закрыл клюв. Перья медленно улеглись. Он повернулся ко мне всем телом и заговорил протокольным тоном, только голос всё ещё дрожал:

— Требую занести в протокол. Источник идей установлен. Источник вторичен. Идеология, моя собственная. Я её проверил на практике, на пролетариате клиники, в боевых условиях. Она работает. Значит, она моя. Прошу так и записать.

— Записано, — отозвался я.

— Выключите, — сказал Феликс уже тише. — Пожалуйста. Потом. Я потом послушаю. Не сейчас.

Саня выключил приёмник и поставил обратно на полку. Сделал он это осторожно, двумя руками.

Ветшев сидел на табурете и держал пса. Когда линия на мониторе выровнялась, он стал нажимать реже. Капля над флаконом собиралась и падала, собиралась и падала.

— Что это? — спросил я, кивнув на флакон.

Ветшев посмотрел на флакон.

— Нуклеолимфа, — сказал он.

— Нукле… чего? — переспросил Саня.

— Нуклеолимфа. Лимфа Ядра, — ответил я за Ветшева. — В каждом Ядре она есть, у кого больше, у кого меньше. Им Ядро само себя смазывает изнутри, чтобы каналы не сохли. Если её вытянуть и выпарить с реагентами, получается топливо.

— Топливо? — Саня вытянул шею к флакону. — Это чё, как бензин? Зверя заправил и поехал?

— Как бензин, — Ветшев даже не усмехнулся. — На одном флаконе боевой зверь сутки работает на два уровня выше своего. Добывать её запрещено законом, с тех пор как я институт кончал, запрещено. Поэтому на рынке она стоит столько, что фонд держит здесь охрану на двух входах и двух курьеров, а мне платит, чтобы я молчал.

— Из старых зверей? — спросил я.

— Из кого же ещё, — Ветшев пожал одним плечом. — Молодых кто-нибудь хватится. Хозяин придёт, волонтёр придёт, в газету напишут. А за старыми в отлов никто не ходит. Фонд их собирает по пунктам, как бесхозных. «Забираем тех, за кем никто не пришёл». Красиво написано. Я сам читал.

— Мы тоже читали, — сказал я. — Распечатка у меня на столе лежит.

— Ну вот, — Ветшев поправил локтем очки, не снимая рук с пса. — Только из старого Ядра много не вытянешь. Его надо раскачать. Им подсаживают паразита, он садится на Ядро и гонит из него лимфу, в три раза больше, чем Ядро даёт само. Чтобы он не сожрал Ядро раньше времени, его кормят.

— Подпиткой, — сказал я. — Мутно-жёлтая, по трубкам. Она идёт паразиту, зверю от неё ничего. Это мы поняли и без вас, только не знали, зачем его кормят.

— Поняли, значит, — Ветшев глянул на меня поверх очков. — Долго понимали, доктор. Неделю, две, пока лимфа созреет. Потом забор. Потом…

Он не договорил, только кивнул на пса.

— Потом зверь умирает, — сказал я.

— Через день, через три. Ядро после забора пустое. Пустое Ядро держит зверя недолго.

У меня в кармане дрогнул телефон. Я достал его и посмотрел на экран. Смолина прислала столбик, как присылала каждые полчаса: Граф двадцать девять, Пират сорок один, Найда пятьдесят восемь. Я убрал телефон.

Девять стариков из шестого пункта, которых мы с Денисовым и Смолиной вторые сутки держали в закрытом стационаре, жили на подпитке, пока их не перехватили. С тех пор как подпитка кончилась, паразит доедал у них Ядра.

— У меня в клинике девять таких, — сказал я. — И мой барс. Их должны были привезти сюда с шестого пункта. Мы перехватили. Без подпитки у них падают вторые сутки частоты.

Ветшев поднял на меня глаза поверх очков.

— Так это вы, — сказал он. — Это вы их увели. Тут все орали, искали, кто у фонда партию из-под носа увёл. Я думал, конкуренты.

— Я не конкурент. Я их лечу. Только лечить мне нечем. Я знаю, что у них в крови, а убить его не могу.

— Не убьёте, — сказал Ветшев. — Его ничем не убьёшь, если не знать чем. Есть антидот.

— Где?

— В холодильнике, — он мотнул подбородком в сторону, где у стены стоял белый медицинский холодильник с замком на ручке. — Его тут держат на случай, если кто из людей подхватит. Люди не подхватывают, у людей Ядра нет. А держат всё равно, по технике безопасности.

Саня переступил с ноги на ногу и не моргая уставился на холодильник.

Паскаль всё это время сидел на хвосте и слушал, поворачивая глаза то на меня, то на Ветшева. Теперь он вытянул шею.

— Это… а мы-то как? — спросил он, растягивая слова. — Мы-то откуда такие говорящие? Нас тоже, выходит, на забор?

— Вас тоже, — сказал Ветшев. — Всех. Вы все сюда пришли старыми и больными. Ты, Паскаль, пришёл старым и полудохлым хамелеоном. А после забора Ядро пустое, но ещё живое. Пустое Ядро в одиночку зверя не питает. Если два-три пустых сшить вместе, они держат одного. Только зверь потом получается другой. Тяжело объяснить. Не тот, что был.

— И говорит, — сказал я.

— И говорит. Я сам не знаю, откуда это. Шьёшь Ядро, чтобы жил, а он через неделю открывает рот. Первый раз я со стула упал.

— А кто первый заговорил? — Паскаль подтянулся на хвосте повыше. — Из-за кого вы со стула падали? Я ж первый был, вы сами сказали. Значит, из-за меня?