Я достал из внутреннего кармана распечатку, развернул её и протянул вперёд, между сиденьями.

— Это их сайт, Ричард, — сказал я. — Эмблема и подпись. Мне её Ксюша распечатала, когда мы искали, чья это змея.

Сенклер взял лист одной рукой, не сбавляя скорости, и опустил глаза на эмблему. Он смотрел на неё дольше, чем нужно, чтобы прочитать два слова. Потом положил распечатку на пассажирское сиденье, лицом вниз, и снова взялся за руль обеими руками.

— «Вторая жизнь», — сказал Сенклер. — Я знаю, чьи это деньги. Нашего общего знакомого Гольдмана.

Я ждал, что Сенклер скажет что-нибудь ещё, но он перестроился в левый ряд, обогнал маршрутку и молчал до самого светофора.

— Ричард, — сказал я, когда мы встали на красный. — Откуда вы знаете, чьи это деньги?

— Он мне предлагал, — Сенклер смотрел на светофор. — Мы с ним в Бродах ужинали, и Давид Маркович за ужином достал бумаги. У него кожаная папка, в папке проекты, и в каждый он звал войти. Хочет расширить своё влияние.

— И в этот звал?

— В этот тоже. Там была строительная контора, сеть аптек, что-то с гостиницами на юге. И «Вторая жизнь», благотворительный фонд для старых зверей, которых никто не забирает. Брошюра на хорошей бумаге, фотографии, отчётность по кварталам. Давид Маркович говорил, что вложение небольшое, а имя потом пригодится.

— Вы вложились?

— Я думал, — сухо заметил Сенклер и тронулся на зелёный. — За ужином я ответа никогда не даю. Он это знает и не торопил. Потом мне стало не до папки.

Я откинулся на спинку заднего сиденья и посмотрел на распечатку, лежавшую впереди лицом вниз. Змею на эмблеме я помнил и так.

Гольдман присылал мне клиентов. Его питомник «Золотой питомец» рекомендовал меня по прейскуранту, умноженному на пять, и я с этого прейскуранта выплатил Сенклеру не один месяц кредита. Гольдман был мне должен услугу без срока давности, а я ему, получалось, был обязан клиентурой. Он знал мою клинику до последнего вольера и держал деньги в фонде, качавшем из старых зверей нуклеолимфу.

Ещё я вспомнил, как Гольдман сидел рядом со мной, сложив руки на саквояже, и улыбался в окно. Он тогда сам сказал, что нарочно лез к Сенклеру с напором, чтобы тот его запомнил. Сенклер ему поможет в одном деле. Я спросил, в каком. Гольдман ответил, что в одном, наклонив голову.

Теперь у меня было два дела на выбор, и оба мне не нравились.

— Ты дышишь, как перед дракой, — сказал Сенклер, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Прикидываю, — ответил я. — Если фонд стоит на его деньгах, он либо знает, что делают в лаборатории, либо не знает. Если знает, то я лечил зверей его клиентов и брал с них впятеро, а сам он в это время сдавал стариков на забор. Если не знает, то кто-то делает это на его деньги и под его подпись, и тогда ему самому стоит бояться больше, чем мне.

— И какой вариант тебе больше нравится?

— Никакой. Второй меньше, потому что при втором он мне ещё пригодится. При первом я перестану брать его клиентов и буду платить вам с других. С каких, я пока не считал.

Сенклер кивнул и включил поворотник.

— Знает ли Давид Маркович, что там внутри, я у него спрошу сам, — сказал он. — Когда он вернётся. Лично, за ужином, и папку попрошу принести ту же самую. Сегодня это не наше дело.

— А что сегодня наше дело?

— Сегодня наше дело, чтобы там перестали качать.

Мы свернули с проспекта на улицу между гаражами, потом проехали вдоль железнодорожной насыпи. За складом стройматериалов показался бетонный забор с колючкой поверху. Над забором торчала крыша старого двухэтажного здания из серого кирпича. Ночью я видел его с другой стороны, от калитки. При дневном свете оно оказалось ещё облезлее, чем мне запомнилось. Белый фургон без надписей стоял во дворе у крыльца, задом к дверям, на том же месте.

Сенклер остановил машину у ворот, заглушил мотор и посмотрел на меня через плечо.

— Условие начинается здесь, — сказал он.

— Помню.

— Ты сидишь в машине и молчишь. Если ты мне нужен, я тебя позову сам или пришлю человека. Если тебе кто-то стучит в стекло, ты его не слышишь.

— А если у кого-то из них Ядро встанет?

— Тогда я тебя позову, — повторил Сенклер. — Я тебя не для того сюда вёз, чтобы ты сидел в машине, пока они умирают.

Он вышел, застегнул пальто на все пуговицы и не оглядываясь пошёл к воротам. Я остался на заднем сиденье с сумкой на коленях.

Сенклер не дошёл до ворот. Сзади подъехали две тёмные машины и встали за нами, одна за другой, впритык. Из них вышли восемь человек в одинаковых куртках без нашивок, и ни один не хлопнул дверью.

Старший оказался невысоким, с короткой седой стрижкой, в очках без оправы. Он подошёл к Сенклеру и встал так, чтобы видеть одновременно его и ворота. Говорил он недолго, Сенклер слушал, глядя на крыльцо. Потом старший показал двумя пальцами на окна второго этажа и на калитку, потом на фургон. Трое его людей, отделившись от группы, пошли вдоль забора налево.

Через стекло я ничего не слышал. По губам старшего я разобрал «да» и «понял», и больше он ничего не говорил.

Охранник вышел из будки у ворот, посмотрел на Сенклера, на восемь человек за его спиной и открыл калитку, хотя его никто об этом не просил. Сенклер прошёл первым. Старший шагнул за ним, остальные двинулись следом. Через полминуты двор опустел. Охранник вошёл в здание последним и прикрыл за собой дверь.

Я посмотрел на часы. Было без двадцати четыре.

Тяжелая сумка стояла у меня на коленях, с бутылками растворов на дне. Я переставил её на сиденье, потом обратно на колени. Руки дрожали меньше, чем на кухне у Сенклера, обед делал своё дело. Мне хотелось выйти, обойти здание и заглянуть хотя бы в окно, за которым был зал с клетками, но окон у зала не было, я это знал с ночи. Значит, нечего было и выходить.

В кармане завибрировал телефон. Звонила Смолина.

— Слушаю, — сказал я вполголоса, хотя в машине, кроме меня, никого не было.

— Михаил Алексеевич, замеры в три часа, — Смолина говорила ровно, как по листу. — Граф ровно, Ядро бьётся чаще, чем ночью. Найда ровно. Остальные семеро ровно, не хуже, чем утром. Пуховик спит. Юрка в изоляции, просится наружу, я сказала нет.

— Хорошо. Подпитку не трогайте до вечера.

— Не трогаю. И ещё. — Тут она помолчала, и я услышал на её конце скрип, будто кто-то переступал по жёрдочке. — Тут со мной рядом комендант. Требует, чтобы я передала вам дословно.

— Передавайте.

— «Комендатура требует отчёта о ходе операции. Комендатура также интересуется, на каком основании её не задействовали, если личный состав в полной готовности, а приемник находится на объекте без прикрытия».

Я закрыл глаза.

— Екатерина Андреевна, передайте коменданту, что операция идёт по плану. И что Приёмник прикрыт восемью людьми без нашивок, это больше, чем весь личный состав комендатуры вместе со свиньёй.

Смолина отвела трубку от уха. Я услышал, как она слово в слово повторяет мою фразу, без выражения, и в конце добавляет: «вместе со свиньёй». Потом Феликс долго скрипел ей что-то в ответ. Дослушав, Смолина вернулась ко мне.

— Комендант говорит, что свинья отвечает за моральный дух и в боевой счёт не входит. Восемь человек без нашивок, это наёмники, а им он не доверяет по классовым соображениям.

— Скажите ему, что это не наёмники, это служба безопасности, и платит им не фонд.

— Сказать, кто платит?

— Не надо. Он спросит, сколько, а этого я не знаю.

— Поняла. — Смолина опять помолчала. — Михаил Алексеевич, вы там правда в машине?

— Правда. С сумкой.

— Хорошо, — сказала она, и по голосу было не понять, рада она этому или нет. — Я перезвоню в четыре, после следующего замера.

Она отключилась. Я убрал телефон, посмотрел на крыльцо и на фургон, потом опять на часы. Было без пятнадцати четыре.

Из будки у ворот так никто и не вышел. На заборе над калиткой сидела ворона и смотрела на мою машину с таким вниманием, что я невольно проверил, заперты ли двери. Ворона была обычная, без Ядра, браслет на неё окна не выдал.