Сенклер жил в старом доме в центре, на четвёртом этаже без лифта. Саня остался в седане у подъезда, со строгим наказом никуда не отъезжать и ни с кем не разговаривать. Поднимаясь, я считал ступени, чтобы не думать о том, с чего начну.

Дверь Сенклер открыл сам, в фартуке поверх белой рубашки. Рукава рубашки были закатаны до локтя, рубец от старого ожога на левой кисти блестел от масла.

— Проходи на кухню, — сказал он. — В комнате делать нечего.

Кухня у него была больше нашей ординаторской. На плите стояли три сковороды, на доске лежала разделанная рыба, а на краю стола стояла отдельная тарелка с обрезками той же рыбы. Сенклер кивнул мне на табурет, поставил передо мной тарелку и положил на неё кусок рыбы со сковороды.

— Ешь, — сказал он. — Ты не ел. Это видно.

— С чего вы взяли?

— Ты смотришь на сковороду, а не на меня, — сказал Сенклер и вернулся к плите. — Ешь и рассказывай. По порядку.

Рыба была горячая и разваливалась под вилкой. Я съел первый кусок, обжёгся, и только тогда понял, насколько хотел есть. Последний раз я ел вчера днём, и то на бегу.

— По порядку, — сказал я. — Шестой пункт отлова. Девять старых зверей, за которыми никто не пришёл. Они начали гаснуть, все одинаково, у всех один и тот же чужой ритм в Ядре. Я забрал их к себе на карантин.

— Дальше, — сказал Сенклер, не оборачиваясь.

— Дальше фонд. «Вторая жизнь». Благотворительный, забирает из отловов тех, за кем не приходят. Мне звонил какой-то человек, думаю, от них, хотел забрать моих девятерых. Я не отдал.

Сенклер перевернул рыбу на второй сковороде и промолчал.

Потом я рассказал ему про лабораторию за городом, где за третьей дверью из зверей под капельницами качают нуклеолимфу. Паразит гонит этой лимфы втрое больше, и я объяснил, зачем фонду старые больные звери. Последним был Ветшев, ветеринар по диплому и лаборант по ведомости, который отдал мне антидот. Сенклер слушал, стоя спиной, и только однажды перебил.

— При чём тут твои девять? — спросил он. — Твоих в лабораторию не возили.

— Их заразили заранее, — сказал я. — Через переносчика. Человек с нашивкой фонда на чердаке напоил зверя водой с паразитом и отправил в отлов. Тот неделю жил над клетками и пил из их поилок. Сам почти не болеет, а заражает всех, у кого пил. Переносчик сейчас у меня, в изоляции.

Сенклер обернулся и впервые за весь разговор посмотрел мне в лицо.

— Какого зверя? — спросил он.

— Мелкого, такого в клетке никто не заметит, на это и был расчёт, — сказал я. — Это долгая история, Ричард.

— Потом, — сказал Сенклер и снова отвернулся к плите. — Дальше.

Я рассказал про коробку реагента с подписью «Сидоров» и объяснил, что партию под капельницами не тронут, пока нет новой коробки, а её обещают через три-четыре дня.

— Коробка где сейчас? — не оборачиваясь спросил Сенклер.

— У Петровича, у нас в лаборатории. Он её без перчаток велел не трогать, а я её ножом вскрыл, он мне это ещё припомнит.

Сенклер ничего на это не сказал, и я договорил сам: идти с этим в надзор или в полицию было нельзя, первый вопрос там задали бы мне.

— Поэтому ты пришёл ко мне, — сказал Сенклер.

— Поэтому я пришёл к вам, — сказал я. — Гольдман улетел, с ним нет связи. А вы мне должны за Броды, Ричард. Вы это помните, я знаю.

Сенклер выключил одну конфорку, потом вторую. Сняв фартук, он повесил его на крючок у плиты и сел напротив меня, сложив руки на столешнице, левую поверх правой.

— Помню, — сказал он. — Долг есть. Я его признаю.

Он помолчал.

— Этим фондом я займусь сам. Мои люди умеют разговаривать с такими конторами. Ты получишь результат. А сейчас ты поедешь домой и ляжешь спать, Михаил. Ты ночь не спал, у тебя дрожат руки, когда ты держишь вилку. Дальше это моё дело.

Я положил вилку.

— Домой я не поеду, — сказал я. — Я еду с вами.

— Зачем?

— Затем, что там звери, Ричард. Под капельницами, с проколами в оболочке Ядра, после забора. Ваши люди придут к фонду разговаривать, и фонду может прийти в голову, что лучше бы этих зверей вовсе не было. Их снимут с подпитки или повезут куда-нибудь, лишь бы не нашли. После забора они живут день, от силы три, и то на подпитке. Без неё у кого-то из них Ядро встанет через час. Кто его будет запускать?

Сенклер смотрел на меня молча.

— Ваши люди умеют разговаривать, — сказал я. — Я им верю. А реанимировать Ядро второго уровня они умеют? Шить оболочку по полмиллиметра от края? Ветшев один, он держит Ядро руками, а шить уже не может, у него руки трясутся. Если там начнётся, кроме меня, этого никто не сделает.

— Ты понимаешь, что там может быть неприятно? — спросил Сенклер.

— Понимаю, — сказал я. — Я этой ночью там уже был.

Сенклер долго молчал. Потом отодвинул от себя тарелку с обрезками рыбы.

— Что тебе для этого нужно? — спросил он.

— Сумку из клиники, — сказал я. — Инструменты, системы, растворы, нить. Полчаса на сборы. И чтобы меня пустили к зверям сразу, как только там начнут их трогать.

— Пустят, — сказал Сенклер. — Если позовут. Условие у меня одно, Михаил. Там ты сидишь в машине, пока тебя не позовут, и не говоришь ни слова. Ни с кем. Разговаривать буду я и мои люди. Ты врач, вот и будь врачом. Это понятно?

— Понятно.

— Повтори.

— Сижу в машине, пока не позовут, — сказал я. — Молчу.

Сенклер встал.

— Хорошо. Через полтора часа я заеду за тобой в клинику. Доешь рыбу. Её у меня сегодня всё равно никто не оценит.

Я доел рыбу. Она была очень хорошая, и я ему так и сказал уже в дверях. Сенклер коротко кивнул и закрыл за мной дверь.

Сумку я собирал в процедурной, под присмотром Смолиной. Она стояла у шкафа и подавала мне то, что я называл, так что сам я ни разу не успел протянуть руку.

— Иглодержатель, два, — говорил я. — Нить, самую тонкую, что есть. Системы, четыре. Глюкоза, магнезия. Катетеры, все, какие остались.

— Стабилизатора нет, — напомнила Смолина, кладя в сумку катетеры.

— Знаю. Значит, буду держать руками, как сегодня утром.

Она закрыла шкаф и посмотрела на меня.

— Вторая доза, — сказал я, не дожидаясь вопроса. — Завтра утром, в половине шестого, всем десятерым. В той же очерёдности, с Графа. Если Пуховик опять пойдёт вниз, посадите к нему кого-нибудь спокойного, пусть посидит у вольера. Сопряжение у него со мной, но спокойный человек рядом всё равно лучше, чем никого.

— Вы собираетесь не вернуться к половине шестого? — спросила Смолина.

— Я собираюсь вернуться к ужину, — сказал я. — Но если что, вторая доза в половине шестого. И Юрку к старикам не пускать.

— Я поняла, Михаил Алексеевич, — сказала она, и по голосу было ясно, что она поняла больше, чем я сказал.

Распечатку я нашёл в ординаторской, в стопке на столе, там, где её оставил, змеёй вниз. Я перевернул лист и посмотрел на фиолетовый круг с головой змеи и подпись под ним про тех, за кем никто не пришёл. Потом сложил его вчетверо и убрал во внутренний карман.

Перед уходом я зашёл в стационар. Старики спали. Граф лежал у решётки, на боку, и дышал ровнее, чем ночью. Пуховик спал на пледе, обняв лапами пустую миску, и, когда я подошёл, он открыл один глаз.

«…уходишь… опять… пахнешь едой…»

— Рыбой, — сказал я. — Вернусь, привезу. Спи.

«…спи… вместе…»

— Вместе не получится, кот. Я на работу.

Он вздохнул, закрыл глаз и спрятал нос в плед.

Большая и темная машина Сенклера ждала у калитки. Сенклер сидел за рулём сам. Саня, провожая меня, стоял на крыльце с таким лицом, будто меня увозили на фронт.

— Мих, звони, — сказал он. — Если что, я с Толяном, на седане. Седан, правда, сзади не закрывается.

— Не надо седана. Останься с Екатериной Андреевной.

Я сел на заднее сиденье и рядом поставил сумку. Сенклер тронул машину, не оборачиваясь.

— Условие начинается у ворот, — сказал он, когда мы проехали два квартала. — До ворот можешь разговаривать.