— Вижу, Любовь Степановна.

— Ото ж. А платить за них кто будет?

— Клиника, — сказал я.

— Клиника, — повторила она и записала в тетрадку. — Та я так и знала. Ладно. Переживём. Вы обедали?

— Нет.

— Я так и знала, — сказала она второй раз и полезла под стойку за контейнером.

Дверь хлопнула, и в приёмную вошёл Костян, на ходу вытирая руки о куртку. Саня шёл за ним.

— Значит, так, — сказал Костян, обращаясь ко мне, хотя смотрел на Саню. — Бензин. Туда и обратно, через весь город, плюс простой. Две тысячи. В прошлый раз Шустрый на свои заправлял, а он мне потом ныл в каждом разговоре. Больше я на этот номер не ведусь.

Саня посмотрел на Костяна, потом на меня и молча кивнул подбородком в мою сторону.

— Две тысячи, — сказал я и полез за кошельком. — Любовь Степановна, запишите отдельно. И сколько Шестаков в прошлый раз заправил за свои, тоже запишите. Тоже на клинику.

Саня открыл рот, закрыл его и сел на диванчик для посетителей.

— Вот, — сказал он Костяну. — Видал? А ты говоришь.

Из кабинета вышел Денисов. Приём у него закончился, последнего пациента, таксу с отитом, он отпустил, пока мы разгружались. Он остановился в дверях, глядя в коридор, где Ксюша и Саня таскали переноски.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Мне Саня сказал, вы их на карантин закрыли. Это… я, может, не так понял. Карантин по какому основанию? Если там инфекция, их надо было бы, наверное, оставить на месте и вызвать надзор, а не везти через весь город к нам. Я не спорю, я просто хочу понять, как это оформить.

— Правильно спрашиваешь, Кирилл, — я протянул ему второй экземпляр акта. — Читай основание.

Денисов дважды прочитал акт, шевеля губами на словах «разгон Ядра».

— У всех девятерых? — спросил он.

— У всех. Возраст за десять лет, уровни разные, энергия у всех как у молодых. Одного сорвало на погрузке. Это не инфекция, Кирилл. Я почти уверен, что это не инфекция. Но я обязан её исключить, и, пока я её исключаю, зверей никто не тронет.

— А надзор?

— Надзору я позвоню сам, когда буду знать, что им сказать.

Денисов вернул мне акт и выпрямился. Я видел такое у него раньше: когда задача становилась понятной, он переставал мяться.

— Тогда я сегодня же возьму у всех кровь, — сказал он. — И пробы на эфирные маркеры. И эфирограф, если можно, начну с собаки из первого бокса. У неё после срыва надо смотреть оболочку.

— Можно, — сказал я. — Начинай.

Он кивнул и ушёл в стационар. Через минуту я оттуда услышал, как Феликс объявляет: «Внимание! Медперсонал на объекте! Всем зверям сохранять революционную дисциплину!». Хорошо, что к этому времени Костян уже ушел со своими деньгами за бензин.

Последним я вернул в переноску Юрку. Он вылез из салфетки, проверил крыло, прижал его, как положено, и уцепился лапами за решётку.

— Доктор, — сказал он. — Разрешите доложить.

— Докладывай.

— Задание выполнено, — сказал Юрка, и я впервые услышал, чтобы он говорил громко и с удовольствием. — Пункт первый. Попал в отлов. Пункт второй. Нашёл тех, за кем не приходят. Шестой пункт, девять голов, все старые. Пункт третий. Выяснил, где сидят и когда собирались увезти. Вторник, одиннадцать часов. Увозят на белом фургоне, двое мужчин и женщина. Старшего узнал по голосу. Женщину слышал впервые.

— Принято, — сказал я.

— Разрешите просьбу, доктор. Запишите мой доклад. Когда за мной придут, я должен буду его отдать. А я могу забыть пункты. Вы запишите и сохраните, пока они не придут.

— Кто «они», Юрка?

— Те, кто дал задание, — сказал Юрка и замолчал.

Я посмотрел на него. Юрка смотрел на меня круглыми глазами и, кажется, сам не понимал, что сказал. Человек со змеёй на рукаве послал мышь искать стариков, а теперь мышь, которая их нашла, сидела у меня в переноске и ждала, что за ней придут.

— Запишу, — сказал я. — И сохраню.

С верхней полки свесился Феликс.

— Копию в протокол, — потребовал он. — Контрразведка обязана хранить все доклады о передвижениях классового противника. В двух экземплярах. Один под мою личную ответственность.

— Будет тебе копия, — сказал я.

Я переписал доклад Юрки на листок из блокнота, слово в слово, и убрал в карман. Листков там у меня к этому дню набралось столько, что куртка начала оттопыриваться.

К восьми вечера клиника затихла.

Пират лежал в первом боксе на подогреве и уже два раза поел из рук Ксюши, а на третий раз отказался, потому что уснул. Граф у стены перестал ворчать и смотрел на Пуховика через решётку. Найда спала.

Я сидел в приёмной на диванчике для посетителей и ел то, что Любовь Степановна оставила мне в контейнере. Там были давно остывшие котлеты с гречкой. Я ел их с удовольствием, медленно, сидя первый раз за день. Ксюша сидела за стойкой и дописывала карточки на девятерых, по одной на каждого, своим прыгающим почерком.

Любовь Степановна уже стояла в пальто у двери и застёгивала пуговицы.

— Михаил Алексеевич, вы ж не ночуйте тут опять, — сказала она. — Шо вы тут каждую ночь. Шестаков же есть.

— Шестаков есть, — согласился я. — Я ещё посижу немного и пойду.

— Ото ж «немного», — проворчала она и взялась за ручку двери.

Телефон на стойке зазвонил.

Ксюша подняла голову от карточек. Любовь Степановна отпустила ручку. Я посмотрел на часы над дверью: было десять минут девятого. Запись на сегодня давно закончилась, а на завтра люди обычно звонят днём.

С верха шкафа, где Феликс устроился на ночь, раздался шорох.

— Громкую связь, — скрипнул Феликс. — Контрразведка требует громкую связь. Это приказ.

Я поставил контейнер на диванчик, подошёл к стойке и снял трубку. Не стал включать громкую связь.

— Клиника, слушаю.

— Добрый вечер, — сказал мужской голос. Голос был спокойный и вежливый, немолодой, и говорил человек без спешки, будто знал, что я никуда не денусь и дослушаю. — Это клиника Покровского?

— Да.

— Михаил Алексеевич?

— Слушаю вас.

Человек на том конце помолчал. Я слышал, как он ровно дышит, и где-то за ним негромко играла музыка.

— Михаил Алексеевич, — сказал он так же вежливо. — Кажется, вы забрали моих животных.

Перехватив трубку в левую руку, я правой придвинул к себе Ксюшину стопку карточек. На каждой стояла кличка, а графы «хозяин» нигде не было.

— Ваших животных, — повторил я. — Уточните, пожалуйста, каких именно.

— Тех, что вы сегодня увезли с шестого пункта, — протянул он так же неторопливо. — Всех девятерых.

— По документам пункта эти звери ничьи. За ними никто не пришёл, поэтому они и сидели в отлове. Если они ваши, назовите себя и клички, и мы поговорим.

— Клички им давала женщина с пункта, Михаил Алексеевич. Я их не запоминал, — в голосе у него не было раздражения или насмешки, он просто сообщал. — А представляться я, с вашего позволения, не стану. Для дела это ничего не меняет.

— Для дела меняет всё, — отрезал я. — Документы я выдаю людям с фамилией.

Он тихо засмеялся. За ним всё играла негромкая музыка, с пианино, и мне показалось, что в одном месте она запнулась и пошла по второму кругу.

С верха шкафа донёсся скрип. Феликс свесился с края и, вытянув шею к стойке, растопырил перья на загривке. Я показал ему ладонь. Он закрыл клюв, но смотреть не перестал.

— Я понимаю, почему вы так поступили, — мягко продолжил мужчина. — Доктор Покровский, вы молодой врач с хорошей лицензией. Вы увидели странных стариков и закрыли их на карантин. Это правильно, и я на вас не в обиде. Давайте сделаем так: я целиком оплачу карантин. Корм, ваши анализы, ваше время, и нервы. Назовите сумму, и завтра утром я пришлю за ними машину.

Любовь Степановна так и стояла у двери, держась за пуговицу пальто.

— Карантин наложен по лицензии клиники, — я говорил ровно, глядя в Ксюшины карточки. — Снимается он после обследования, а анализы у меня ещё не готовы. После снятия я каждого зверя выдаю по документам: ветеринарный паспорт, чип и бумага, откуда он у вас. Девять паспортов, девять зверей. Нет паспорта, нет зверя. Карантин клиника оплачивает сама и в возмещении не нуждается.