Потом я снова положил ладони на грудь и стал толкать.

Я не сразу научился толкать через эмпатию. Теплая и медленная волна идёт от меня к зверю, и, если зверь в сознании, он её принимает. Пират был наполовину в сознании. Я толкнул один раз, другой, и на третий раз почувствовал, как под ладонями что-то поддалось.

«…страшно… больно внутри… бьёт… руки… руки держат…»

— Держу, — сказал я ему. — Держу, Пират. Дыши.

Ядро ударило раз, сбилось, ударило снова. Я давил на узел и считал. На шестом ударе ритм выровнялся. На десятом дрожь в лапах пошла на спад. Через минуту Пират лежал на боку и тяжело дышал, но ровно, а Ядро у меня под ладонями било, как пять минут назад, сильно и мерно, в старом теле, которое его еле держало.

Пуховик всё это время лежал рядом, вплотную к спине Пирата, и не шевелился. Когда я поднял голову, он тихо выдохнул. На седую шерсть Пирата осело несколько снежинок.

Я сел на пятки и вытер руки о штаны. Руки у меня самого дрожали.

Смотрели все. Нина Васильевна стояла на коленях с другой стороны от Пирата и держала его лапы, хотя держать было уже нечего. Младший с пустой клеткой замер у вольера, старший у навеса. Женщина в пальто так и осталась у самой калитки и смотрела на мой браслет. Собаку она как будто не замечала.

— Какая неприятность, — сказала она. — Хорошо, что вы оказались рядом, доктор. Мы, конечно, повезём его осторожнее. У нас в машине есть подстилки.

— Вы его не повезёте, — сказал я.

Я встал. Колени у меня были мокрые от бетона.

— Нина Васильевна, — сказал я, не сводя глаз с женщины в пальто. — Мне нужен стол и чистый лист.

— Это что ещё такое? — старший шагнул от навеса.

— Это акт, — сказал я. — Я объявляю карантин. Всех девятерых.

Женщина в пальто не перестала улыбаться, но улыбаться ей стало труднее.

— Доктор, я, наверное, вас не поняла. На каком основании?

— На основании того, что вы сейчас видели, — сказал я. — У всех девяти зверей в этом отлове Ядро сильнее, чем бывает у зверя их возраста. Я проверил каждого сегодня утром, у меня в браслете записи. Одного из девяти при погрузке сорвало, и он чуть не умер у меня на руках. Пока я не знаю, почему у девятерых старых зверей из одного отлова разогнаны Ядра, я обязан исключить инфекцию. Перевозка для них сейчас опасна, а для вашей машины и ваших людей, может быть, тоже. У клиники лицензия, и по ней я имею право закрыть животных на карантин и забрать их к себе на обследование.

— У нас договор, — сказал старший с нажимом, раскрывая папку. — Вы сами его читали.

— Читал. Договор о передаче невостребованных животных по истечении срока содержания. Карантин этот срок останавливает. Когда карантин снимут, договор будет действовать дальше, и забирайте на здоровье.

— А если не снимут? — спросила женщина.

— Значит, будет за что, — сказал я.

Нина Васильевна поднялась с колен и отряхнула валенки. Она посмотрела на старшего, на младшего с пустой клеткой и на женщину в пальто, а потом на Пирата, который лежал на бетоне и уже пытался поднять голову.

— Стол у меня в подсобке, доктор, — сказала она. — И бумага есть. Я и печать поставлю. Заведующий мне на дежурство печать оставляет.

Я писал акт на её столе, рядом с кружкой с отбитой ручкой. Я вписал девять кличек по журналу, виды, уровни Ядра с браслета и основание: подозрение на инфекцию с разгоном Ядра, срыв ритма у одного животного при погрузке. Внизу я поставил номер лицензии клиники и расписался.

Нина Васильевна, дыхнув на печать пункта, поставила её и расписалась рядом. Я переписал второй экземпляр от руки и убрал в карман, к листкам Ксюши.

Когда я вышел во двор, женщина в пальто ждала меня у калитки. Старший стоял у фургона, младший закидывал в кузов пустую клетку.

— Можно копию? — спросила она.

— Копия у пункта, — сказал я. — Запросите официально.

— Хорошо, — она кивнула, без обиды. Потом она достала из сумки маленький блокнот в кожаной обложке и ручку. — А как ваша фамилия, доктор? Чтобы мы знали, к кому обращаться по поводу наших животных.

Я подумал секунду. Фамилия стояла в акте, и в акте она останется, а акт женщина получит, если запросит.

— Покровский, — сказал я. — Михаил Алексеевич. Клиника Покровского.

Женщина медленно и аккуратно записала. Я видел, как она дописала что-то ещё, уже после фамилии. Потом она убрала блокнот в сумку.

— Спасибо, Михаил Алексеевич, — сказала она так же приветливо, как здоровалась. — Мы обязательно с вами свяжемся.

Она вышла за калитку и села в кабину. Старший посмотрел на меня ещё раз из-под кепки, долго, и полез на водительское место. Белый фургон развернулся и уехал по улице между гаражами пустым.

Только тогда я вспомнил про Юрку. Я расстегнул куртку и заглянул в карман. Юрка лежал в салфетке, сжавшись, и смотрел на меня круглыми глазами.

— Я молчал, доктор, — доложил он шёпотом. — Всё время.

— Молодец, — сказал я и застегнул куртку.

Потом я набрал Саню.

— Шестаков. Девять зверей, старые, разных размеров. Нужен фургон, срочно, на шестой пункт. Звони Костяну.

— Мих, ты чего? — заорал Саня в трубку. — Ты их забрал, что ли? Всех?

— Звони Костяну, — повторил я. — Адрес пришлю.

Я положил трубку и сел на ступеньку подсобки. Пуховик подошёл и привалился к моему боку. Нина Васильевна вынесла мне кружку остывшего чая.

В клинике теперь будут жить девять старых зверей на карантине. На девятерых уйдут корм и уколы, и каждого надо прогнать через эфирограф. Под актом стоит моя лицензия. А женщина в светлом пальто уехала с моей фамилией в блокноте.

Я отхлебнул чаю. Чай был холодный и очень сладкий.

Костян приехал через час, в тапках, хотя на улице был октябрь. Он обошёл свой фургон кругом, заглянул в кузов, где ему предстояло везти девятерых стариков, и посмотрел на меня долго и неодобрительно.

— Они мне там всё не обгадят? — спросил он.

— Обгадят, — честно сказал я. — Я потом отмою.

Костян плюнул в сторону и пошёл открывать кузов.

В клинике нас ждали. Саня стоял на крыльце, загораживая дверь, как и было велено, и, увидев фургон, бросился разгружать, не дожидаясь, пока Костян заглушит мотор. Ксюша выскочила следом в халате, с переноской в каждой руке. Я сам внёс Пирата на руках, завёрнутого в одеяло из кузова. Пёс за дорогу пришёл в себя и смотрел на всех мутными глазами, иногда постукивая хвостом по моему локтю.

— Пирата в первый бокс, на подогрев, — сказал я. — Остальных пока в стационар, по переноскам, всех отдельно. Никого друг с другом не сажать. Руки мыть после каждого.

— Михаил Алексеевич, а это кто? — Ксюша присела над переноской с Найдой. — Ой, миленькая, ой, старенькая какая, ой, у неё ушки седые!

— Это Найда. Лайка, второй уровень. Кличку дала Нина Васильевна, менять не будем.

— А кто ж её менять будет, Найдочка же, — Ксюша просунула палец сквозь решётку, и лайка, не вставая, лизнула его. — Видите? Она меня уже признала.

В стационаре распоряжался Феликс. Он сидел на верхней полке стеллажа и, вытянув шею, следил за каждой переноской, которую вносили в дверь.

— Шестаков! Кота к окну не ставить! — скрипел он. — Кот по классовому положению элемент ненадёжный и будет смотреть на улицу с целью побега. Кота — к стене! Собаку с седой мордой, ближе к батарее! Мельникова, ты несёшь переноску вверх ногами!

— Не вверх ногами, она так открывается! — огрызнулась Ксюша, но переноску перевернула.

— Вношу в протокол, — удовлетворенно сказал Феликс.

Пуховик обошёл стационар по кругу, обнюхав каждую новую переноску, и вернулся на свою полосу у плинтуса. Теперь он лёг головой к переноскам.

В приёмной Любовь Степановна уже сидела за калькулятором. Когда я вышел к ней, она подняла на меня глаза.

— Сынок, — сказала она. — Я посчитала. Девять голов. Если карантин две недели, это четырнадцать дней. Корм на старых, мягкий, лечебный, у них зубов половины нет, я у Ксюши спросила. Это выходит по шестьсот на голову в день, не меньше. Девять на шестьсот на четырнадцать, — она нажала кнопку, — семьдесят пять тысяч шестьсот рублей. Это без уколов, анализов и без того, что вы там своим аппаратом будете мерить. Шо вы на меня так смотрите? Я ж не ругаюсь. Я считаю.