Паскаль закатил один глаз, вторым продолжая смотреть на меня.

— Грабёж, — проворчал он. — Согласен.

Пуховик всё это время ходил за мной по пятам, тычась носом мне под локоть, и, когда я остановился посреди стационара, сел рядом и привалился к моей ноге.

«…ты тут… и я тут… они боятся…»

— Знаю, — сказал я ему вполголоса. — Ты рядом будь.

Часы над дверью показывали без десяти одиннадцать.

— Докладываю, — раздалось со стола, громко и чётко. — Переноска номер два, Найда. Дышит неправильно. Два вдоха быстро, потом пауза.

Найду я вынул из переноски на пелёнку, которую Любовь Степановна успела раскинуть на полу. Лайка была лёгкая, легче, чем выглядела под шерстью, и, когда я опустил её на бок, она дёрнула всеми четырьмя лапами сразу и попыталась встать.

— Сань, голову.

Саня опустился на колени и взял её голову в ладони, плотно, прижав уши, как я показывал ему на Кувалде. Найда рванулась, но он держал.

Я провёл пальцами по её боку от лопатки назад. Под рёбрами Ядро колотилось часто и неровно, два удара подряд и провал, потом опять два. Узел каналов у лайки сидел там же, где у Пирата, под последним ребром, только мельче и ближе к позвоночнику. Я нашёл его и надавил всем весом, медленно, чтобы не сломать ей ребро.

«…бьёт… внутри бьёт… больно… уйди…»

— Не уйду, — пообещал я ей. — Терпи, девочка.

Я через эмпатию толкнул к ней ровное и спокойное тепло, сколько у меня было. Найда скулила, перебирая лапами по пелёнке.

— Минута, — с полки проскрипел Феликс.

Ядро под моими пальцами сбилось, на пару ударов вовсе остановилось.

Я налег на узел сильнее. Потом Ядро ударило один раз, тяжело, и пошло. Билось неровно, с паузами в разных местах, частя и замедляясь, и этот неровный ритм был её собственный.

— Своё, — выдохнул я. — Кирилл, забирай её к аппарату.

Денисов подхватил Найду вместе с пелёнкой и унёс.

— Докладываю, — снова раздалось со стола. — Переноска пять, Тимоха. Хрипит. Вдох длинный, выдох рывками.

Тимоху я до этой ночи держал в руках один раз, на пункте, и узел каналов под рёбрами для него не годился. Я вытащил его из переноски на стол, положил ладонь ему на грудную клетку и закрыл глаза. Ядро под ладонью неслось, перескакивая через удар. Ритм, который ему задали, рассыпался прямо у меня под рукой.

— Ампулу. Стабилизатор.

Я протянул правую руку ладонью вверх, и мне в руку легла ампула. Откуда, я разглядел только потом: на рукаве моего собственного халата сидел Паскаль, белый под цвет халата, и как раз втягивал обратно язык.

— Шприц на два.

Паскаль следом подал шприц.

— Любовь Степановна, лапу. Вот так, двумя пальцами выше локтя, и прижмите.

— Ой, мамочки, — сказала Любовь Степановна, но взяла лапу так, как я показал, и прижала. — Держу.

Я с первого раза попал в вену. Стабилизатор я ввёл медленно, следом магнезию, и, держа ладонь на груди Тимохи, слушал. Ядро ещё раз перескочило, потом застряло. Я сжал зубы. Потом оно ударило по-своему, тише и реже, чем ему задавали, и больше не перескакивало.

— Две минуты сорок, — отчеканил Феликс.

— Записывай, — отозвался я, не открывая глаз.

После Тимохи срывы пошли подряд. В седьмой переноске сорвался крупный пёс, тот, что на пункте лежал в дальнем вольере у стены. Он бился о решётку так, что переноска ехала по кафелю, и Саня навалился на неё всем телом, придерживая дверцу.

— Мих, не удержу! Он мне сейчас руку откусит!

Руками его через решётку было не взять. Открыть дверцу значило выпустить сорок килограммов бьющегося зверя на нас всех. Я достал из синей сумки первую дозу успокоительного, просунул руку со шприцем между прутьями и когда пёс развернулся ко мне задом, я уколол в бедро. Через полминуты он перестал биться. Открыв дверцу, я нашёл у него под ребром узел каналов и держал его, пока ритм не стал своим.

— Докладываю. Переноска четыре. Ровно не дышит. Хрипит.

Через секунду Юрка повернул голову к боксу с Пиратом.

— Докладываю. Первый бокс. Пират.

Пират в своём боксе выгнулся, вытянув лапы, и Ксюша, не дожидаясь меня, легла на него грудью поверх одеяла и обняла за шею.

— Пиратик, тихо, тихо, я тут, — заговорила она быстрым шёпотом. — Я тут, миленький, я никуда.

— Сань, к Ксюше! — крикнул я. — Держите вдвоём, задние лапы прижать.

Сам я был у четвёртой переноски, с ладонью на груди у старика, и ждал ампулу. Паскаль подал её вместе со шприцем.

— Нюша, — сказал я, не поворачиваясь. — Шестая.

— Я поняла, — тихо отозвалась Нюша.

Она перебралась к шестой переноске и легла вплотную, головой к решётке.

— Подожди, — зашептала она внутрь. — Он сейчас к тебе придёт. Он ко всем приходит. Ко мне тоже пришёл, когда мне было плохо. Подожди немножко.

Старик в шестой переноске поскуливал и перебирал лапами, но не бился. Я видел это краем глаза, пока колол магнезию четвёртому. Он ждал.

Пуховик в начале ночи ходил за мной по пятам, а потом пропал. Я увидел его, только когда разогнулся над четвёртой переноской: он лёг вдоль всего ряда, растянувшись на кафеле во всю длину, и боком прижался сразу к трем решёткам. От него тянуло холодом, и, проходя мимо, я чувствовал этот холод щиколотками. Звери, рядом с которыми он лёг, дышали ровнее, чем в начале ряда. Про восьмую переноску, у самого его бока, Юрка за всю волну не доложил ни разу.

— Пират держится, — сдавленно выдохнула Ксюша, всё так же лёжа у него на спине. — Михаил Алексеевич, он держится, у него само.

Подойдя к боксу, я положил руку Пирату на бок под Ксюшиным локтем. Ритм был свой, тяжёлый и с провалами, такой же, как утром после укола. Я не стал ему колоть вторую дозу.

— Докладываю. Переноска шесть.

Нюша подняла голову.

— Михаил Алексеевич, он больше не может ждать, — жалобно проговорила она. — Он мне сказал.

Старик в шестой переноске кричал. Он кричал на одной ноте, высоко, и бился головой о дверцу. Я открыл дверцу и успел подставить ладонь ему под голову, так что он ударился об неё. Руками такого не удержать: он выворачивался под пальцами, и Ядро у него неслось так, что я слышал его ладонью через шерсть.

Я колол ему вторую дозу и, пока она расходилась, держал под ребром узел. Потом колол третью, потому что второй не хватило.

— Час тридцать две, — объявил Феликс. — Успокоительное израсходовано полностью. Записываю.

На четвертой минуте ритм у шестого выровнялся. Я отпустил узел и посмотрел на свои руки. Пальцы мелко и часто дрожали. Я сжал их в кулаки, чтобы никто не видел.

После двух стало тише. Денисов носил зверей к эфирографу по одному и возвращал, записывая в столбик частоту, и частоты у всех были разные. Ксюша сидела на полу у бокса Пирата и держала руку у него на холке, просунув её между прутьями. Любовь Степановна меняла грелки, ругаясь вполголоса на чайник, который грел воду медленнее, чем она её тратила.

Мой браслет сел в начале третьего, на второй мембране за ночь. Третьей у меня не было. Я снял его и положил на стол рядом с Юркиной переноской.

В шкафу оставалась одна ампула стабилизатора.

Мне удалось сесть на пол у стены, рядом с Пуховиком. Он поднял голову и положил её мне на колено. Голова у него была тяжёлая и холодная.

«…ты устал… я тоже… они спят…»

— Не все, — возразил я. — Восьмой не спит. Граф.

Граф за всю ночь ни разу не сорвался. Он сидел в восьмой переноске, у бока Пуховика, и смотрел на меня из темноты, не мигая, а Ядро у него, когда я в последний раз клал на него ладонь, билось всё тем же чужим ровным ритмом, только медленнее. Коту было пятнадцать лет, и старое сердце держало разогнанное Ядро. Я ждал его срыва с полуночи, а он не срывался, и это мне нравилось меньше всего.

— Докладываю.

Голос у Юрки был другой, тише.

— Переноска восемь. Граф. Не дышит.