— Сравни частоту Пирата, — я ткнул пальцем в столбик.

— Сорок минут седьмого было шестьдесят восемь. В половине девятого шестьдесят один, — Денисов поправил очки, нашёл их на лбу и смутился. — Падает. У всех падает, Михаил Алексеевич, я у Найды смотрел два раза. Ровно и одинаково.

— А когда упадёт совсем?

Денисов пожевал губу, глядя в свой столбик.

— Если линейно, к полуночи. Я понимаю, что линейно не бывает. Но к полуночи.

Когда я выпрямился, Ксюша стояла в дверях, обхватив себя за локти, Любовь Степановна у неё за спиной так и не сняла пальто.

— Их держали на подпитке, — сказал я. — На чём-то, что разгоняет Ядро и задаёт ему ритм. Старое тело само такое Ядро не удержит, Пирата сорвало от одного испуга, когда его потащили к фургону. Пока подпитку давали, они жили. В последний раз её давали утром или вчера, и сейчас она выходит. Когда выйдет, ритм пропадёт, и каждое Ядро пойдёт вразнос, как у Пирата на погрузке.

— У всех девятерых, — тихо повторил Денисов.

— У всех. И все в одно время, потому что и давали им одно и то же в одно время. Этот, по телефону, ровно это и сказал.

Ксюша шумно вдохнула через нос.

— Михаил Алексеевич, может, ему перезвонить? Пусть привезёт эту свою… подпитку. Звери-то ни в чём не виноваты…

— У него не определился номер, Ксюш. И если бы определился, я бы не позвонил. Он привезёт то, что держит их на привязи, и завтра они опять будут его.

Любовь Степановна стянула с плеч пальто. Вешалка была у двери, но она повесила его на спинку стула прямо здесь, у эфирографа, и одёрнула на себе кофту.

— Та никуда я не пойду, — заявила она, хотя никто её не спрашивал. — Шо я, дома сидеть буду, смотреть в потолок и про ваших стариков думать? Я ото с ними тут посижу. Ксюша, где у нас грелки? Резиновые, не электрические.

— В кладовке, — откликнулась Ксюша. — На второй полке.

— Ото ж, — сказала Любовь Степановна и пошла в кладовку.

Без пяти девять Саня как обычно заступил на дежурство. Перед этим он выгуливал Кувалду и вернулся с ним с улицы на коротком поводке. Он открыл дверь плечом, держа в одной руке поводок, в другой пакет, из которого торчала булка, и на пороге остановился, оглядывая приёмную.

— Мих, а чего все тут? — спросил он. — Чего свет везде? Чего Степановна в кладовке грохочет?

— Раздевайся и мой руки, — сказал я. — Сторожить сегодня будет Кувалда. Ты будешь работать.

— Чё, со стариками чего? — Саня поставил пакет на стойку и вытянул шею к коридору. — Мих, я ж булку купил, думал, посидим тихо, чаю попьём. Чё случилось-то?

— Девять стариков из отлова. Ночью они все сорвутся, а я один их не удержу. Пойдём, по дороге расскажу.

Кувалда сам прошёл в коридор, обнюхал дверь стационара и лёг у порога, положив тяжёлую голову на лапы. Команды ему никто не давал.

Через десять минут в стационаре собрались все. Восемь переносок стояли вдоль стены в ряд, Пират лежал в первом боксе на подогреве и дышал ровно, с присвистом. Нюша смотрела из своего бокса поверх загородки, поставив передние копытца на край. Паскаля я не увидел, но был уверен, что он здесь: по дороге из приёмной я заметил, что нижний ящик у Любови Степановны, где лежит пакет сушёных бананов, выдвинут.

Синюю сумку я поставил на стол и раскрыл. Успокоительного для крупных собак у меня оставалось три дозы, четвёртая утром ушла в бедро Пирату. Ксюша открыла шкаф с препаратами и вслух пересчитала: стабилизатора Ядра пять ампул, магнезии коробка.

— Значит, так, — сказал я. — Дать наркоз всем девятерым мы не можем. Чтобы успокоить такое Ядро, нужна доза, от которой у старого зверя встанет сердце, и этой дозой я убью его раньше Ядра. Успокоительное пойдёт только самым буйным, их не удержать руками. Остальных держим сами. Собак я держу через узел каналов под последним ребром, как утром Пирата. Коту так нельзя, у Графа рёбра как спички, я ему их сломаю. Ему и всем не собакам ладонь на грудную клетку, я слушаю Ядро и в нужный момент колю стабилизатор с магнезией.

— А если двое сразу сорвутся? — уточнил Денисов.

— Тогда второго держит Саня. Сань, ты держишь крупных, пока я работаю. Голову и лапы, чтобы не бился о решётку.

— Держать я умею, Мих, — Саня расстегнул куртку на ходу и бросил её на стул. — Я Кувалду держу, когда он кота на заборе видит, а он тянет так, что я за ним по асфальту еду. Ты только скажи, за что хватать, а то я схвачу не за то, и мне опять прилетит.

— Я же сказал: за голову и за лапы. Остальное хватаю я.

Саня кивнул, и я продолжил:

— Кирилл, ты на эфирографе. Я вытащил зверя, ты несёшь его к аппарату и смотришь, держится ли у него свой ритм. Ксюша на Пирате, он из всех самый тяжёлый, и он тебя знает. Любовь Степановна на грелках и пелёнках.

— Та это я уже поняла, — отмахнулась Любовь Степановна, выкладывая на стол одну к другой резиновые грелки.

— А контрразведка? — раздалось с полки.

Феликс перебрался туда из приёмной и сидел теперь над самым рядом переносок, нахохлившись так, что от совы осталась одна круглая голова.

— Контрразведка следит за временем, — сказал я. — Минуты между уколами, вслух, чтобы я не сбился. И если придётся качать сердце, ведёт мне счёт. Сто двадцать в минуту. Сможешь?

— Я веду протоколы со дня основания объекта, — оскорбился Феликс. — Счёт я веду с рождения. Записываю: контрразведка назначена ответственной за время.

— Разрешите обратиться, доктор.

Юрка висел на решётке своей переноски, которую Ксюша перенесла сюда из приёмной и поставила посередине не стол.

— Обращайся.

— Разрешите лететь. Я могу летать между переносками и смотреть, кто как дышит.

— Не разрешаю. Шесть стежков на крыле, Юрка, и я их шил не для того, чтобы ты их сегодня порвал. Ты летучая мышь. Тебе не надо летать, чтобы слышать. Слушай отсюда. Всех девятерых, как они дышат. Кто собьётся, докладываешь мне сразу, с номером переноски.

Юрка помолчал. Потом перевернулся головой вверх и вытянул уши к ряду переносок.

— Есть слушать отсюда. Номера переносок мне не видно.

— Ксюша скажет. Ксюш, слева направо, с первой.

Ксюша пошла вдоль ряда, называя номера и клички, и Юрка, запоминая повторял за ней шёпотом.

— А мне что делать? — спросила Нюша.

Она спросила тихо и сразу отвела глаза.

— Отставить, — с полки проскрипел Феликс. — Единица, находящаяся под особым наблюдением, к караульной службе не допускается. Устав, пункт…

— Это не караул, — перебил я. — Это медицинский пост, и назначаю на него я. Нюша, ты ляжешь у переносок. Когда я буду у одного, остальные будут ждать. Разговаривай с ними. Им надо слышать, что они не одни и что к ним сейчас придут.

Нюша посмотрела на Феликса. Феликс посмотрел на меня, потом в потолок, и на его голове поднялись и опустились перья.

— Внести изменение, — буркнул он. — Медицинский пост к караульной службе не относится. Единица допускается. Под мою личную ответственность.

Нюша вылезла из бокса, прошла вдоль ряда, цокая копытцами по кафелю, и легла у третьей переноски, привалившись к ней боком.

— Я тут, — шепнула она в решётку. — Он сейчас придёт.

Оставался Паскаль. Над умывальником, там, где только что была пустая стена, проступили два глаза, потом хвост, а за ним и весь недовольный хамелеон.

— А я, значит, мебель, — протянул он. — Всех назначили, а меня нет. Как работать, так Паскаль, а как назначать, так Паскаля не видно.

— Тебя не видно, потому что ты прячешься на стене, — хмыкнул я. — Ты у нас летаешь. Будешь подавать. Ампулы, шприцы, грелки, всё, что я крикну. Полки высоко, у тебя язык, и крылья. Мне нужно, чтобы я протянул руку, и в ней уже было то, что надо.

— Сверхурочные, — тут же оживился Паскаль. — Ночные. В условиях повышенной опасности. Это, знаете ли, тарифицируется. Три эклера.

— Две дольки сушёного банана, — поправил я. — И один эклер.

— Эклер у меня раз в неделю!

— Будет сегодня. В счёт следующей недели.