— Михаил Алексеевич, — сказала она, и голос у неё сел. — Это что было в ампулах?

— Антидот, — сказал я. — Из одного места. Я вам всё расскажу, Екатерина Андреевна, честное слово. Утром.

Она ничего не ответила и пошла перемерять Пуховика.

Коробку с реагентом я так и держал при себе, а теперь поднял её с пола и понёс в послеоперационную. Туда до утра никто бы не зашёл. Пусть стоит, пока Петрович не посмотрит, что в ней.

В послеоперационной над столом горел свет. На жёрдочке у окна было пусто, в гамаке Паскаля тоже. На столе у стены стояла Юркина переноска с открытой дверцей.

Юрка висел вниз головой на решётке переноски, завернувшись в крылья, и не спал. Глаза у него блестели.

— Доброе утро, доктор, — сказал он. — Разрешите…

— Отставить, — сказал я, ставя коробку на стол напротив переноски. — Юрка, я тебя прошу. Паскаль говорит, ты ей ночью до четвёртого пункта докладывал.

— До пятого, — поправила из коридора Смолина. — На пятом я его выключила. Свет выключила, в смысле.

— Так точно, — сказал Юрка. — До пятого. Пятый был про аппетит.

Я развернул коробку ярлыком к свету, чтобы утром Петрович сразу видел, что это такое, и стал вскрывать скотч ножом.

Юрка за моей спиной замолчал.

Я обернулся. Он висел неподвижно и смотрел на коробку. Он смотрел на ярлык, на фиолетовый круг в углу. Крылья у него раскрылись, и стало видно, как часто ходит под шерстью грудь.

— Юрка, — сказал я.

Он не ответил. Я отложил нож.

Юрка разжал коготь, перехватился на решётке ниже, так, чтобы голова оказалась вровень с моим лицом, и посмотрел мне в глаза.

— Разрешите доложить, — сказал он. — Их заразил я.

Я подвинул к столу табурет и сел, чтобы не смотреть на Юрку сверху вниз. Коробка стояла рядом с переноской, скотч на ней был наполовину вспорот, и я развернул её ярлыком к стене.

— Докладывай, — сказал я. — По порядку и без «разрешите». Как ты мог их заразить?

— Есть по порядку, — Юрка подтянулся на решётке и сложил крылья, левое осторожнее правого. — Пункт первый. Чердак на Химиков, ночь, человек на лестнице. Это я вам докладывал, и нашивку докладывал. А одно я тогда упустил, доктор. Я считал, что это к делу не относится.

— Что упустил? — я сел ровнее. — Ты мне тогда подробно рассказал про нашивку, и про лестницу тоже.

— Он дал мне попить. Отвинтил с бутылочки крышку, налил в неё и поставил на балку рядом со мной. Сказал, с дороги надо попить, мне ещё лететь. Вода была сладкая, я выпил всю крышку и сказал ему спасибо. Я и тогда его поблагодарил, доктор, я всегда благодарю.

— Бутылочка какая?

— Маленькая, пластиковая, — Юрка помолчал и перевёл глаза на коробку, туда, где за картоном был ярлык. — С наклейкой. В углу наклейки был круг вот такого цвета. Я в темноте его не разглядел, а сейчас разглядел. Вспомнил, в смысле.

Я ничего ему не ответил. Юрка, видимо, решил, что пункт принят, и перешёл к следующему.

— Пункт второй. Он велел мне посчитать в шестом пункте тех, за кем не приходят. Туда я летал сам, никто меня не ловил, и жил там неделю под потолком, на трубе над клетками стариков. Потом вернулся на Химиков, а там меня в подвале и поймали. Поилки у меня своей не было. По ночам я спускался и пил у них, по очереди, понемножку, чтобы у одного много не брать. У Найды пил чаще всех, у неё вода всегда была свежая, ей сотрудница меняла. Я думал, им не жалко.

— У всех девятерых? — я загнул три пальца, хотя считать было нечего. — Граф, Пират, Найда. Это трое. Остальные шестеро?

— Так точно. Я пил у всех. У кого больше, у кого меньше, смотря у кого стояла вода. Я не выбирал, доктор, я по очереди.

Я поднёс к решётке два пальца, и Юрка, не дожидаясь просьбы, развернулся ко мне грудью. Сердце под шерстью у него стучало часто, по-мышиному, как я и ожидал. Ядро я нашёл не сразу: оно у Юрки маленькое и сидит глубоко. Оно билось ровно, своим ходом, а между его ударами, слабо и с опозданием, стучало что-то ещё. Этот лишний удар я узнал. У Найды я ловил его руками, а у Пуховика слышал через Сопряжение.

Найду и Пуховика этот удар гнал вниз, а Юркино Ядро несло его в себе, и ему от этого ничего не делалось.

Я убрал пальцы.

Человек на чердаке напоил мышь сладкой водой из бутылочки с фиолетовым кругом. Мышь ушла в отлов и неделю пила у стариков, оставляя в каждой поилке понемногу своей слюны. Сам Юрка за это время не заболел, у маленького Ядра хватало сил держать паразита в узде. А старики, за которыми никто не приходил, один за другим начали гаснуть, с одинаковым чужим ритмом, и никто в отлове не понял отчего.

«Ты маленький, тебя не заметят». Юрка повторил нам эти слова под Вэллором, и я тогда услышал в них только вербовку. Переносчик, который говорит «спасибо» и пьёт из чужих поилок, надёжнее любой бутылочки. Его действительно никто не заметил.

— Доктор, — сказал Юрка. — Разрешите вопрос. Что мне теперь будет?

— Тебе будет изоляция, — сказал я. — В тебе сидит паразит. Тебе он ничего не делает, а других заражает. Твоя переноска остаётся здесь, в стационар ты больше не летаешь, к старикам и к Пуховику не подходишь. Пьёшь только из своей поилки, я тебе её сейчас поставлю.

— А антидот? — спросил он и сам же поправился. — Это я не для себя спрашиваю, доктор. Это для порядка. Чтобы знать.

Синяя коробка осталась в стационаре, на подносе возле раковины. Десять ампул в гнёздах, ровно на вторую дозу десяти зверям. Ветшев сказал, через сутки вторую, и сказал это так, что я понял: одна доза без второй паразита не добьёт. Если ампулу получит Юрка, кто-то из десяти останется без второй: Граф со своими тридцатью или Пуховик.

— Антидота тебе не будет, — сказал я. — Ампул ровно десять, и все десять нужны им завтра утром. Тебе он не к спеху: ты носишь паразита неделю, и тебе от него ничего. Достанем ещё, тогда и получишь.

— Правильно, — сразу согласился Юрка. — Им нужнее. Я бы и сам не взял, доктор. Я бы взял, если бы приказали, но сам не взял бы.

В коридоре зашумели крылья, и в послеоперационную, задев косяк, влетел Феликс. Он сел на свою жёрдочку у окна, всем телом развернулся к переноске и одним глазом уставился на Юрку.

— Контрразведка все слышала, — проскрипел он. — От слова «бутылочка» до слова «приказали».

— Ты подслушивал.

— Контрразведка не подслушивает, товарищ главврач. Контрразведка незримо присутствует, — Феликс распушился и снова сложился. — Комендант объекта заявляет. Гражданин мышь признал, что занёс заразу в коллектив трудящихся стариков. Пусть по несознательности. Пусть его опоили классовые враги. Признание есть признание. Комендант объявляет гражданину мыши арест.

— Феликс, он сам признался.

— Тем более, — отрезал Феликс. — Добровольная явка учитывается. Арест в переноске, до выяснения. Выход на решётку разрешён. Прогулки по стационару запрещены.

Юрка, к моему удивлению, не обиделся. Он выпрямился на решётке, насколько вообще может выпрямиться мышь, висящая вниз головой, и прижал к груди правое крыло.

— Арест принимаю, — сказал он. — Прошу занести в журнал. С датой, со временем и с пунктом, по которому арестован. Чтобы было честно.

— Занесу, — Феликс перевёл глаз на меня, потом снова на Юрку. — Пунктом первым. Устно занесено сейчас, письменно занесёт товарищ Мельникова в девять ноль-ноль, когда явится на службу. Мельникова пишет разборчиво.

— Спасибо, — сказал Юрка.

— Не за что, арестованный, — ответил Феликс и закрыл глаза.

Я налил Юрке воды в крышку от банки из-под мазей, поставил её в переноску у самой решётки и закрыл дверцу на защёлку. Юрка посмотрел на крышку, потом на меня.

— Это моя? — спросил он.

— Твоя. Из чужих больше не пьёшь.

Он спустился, попил и снова поднялся на решётку.

В дверях появилась Смолина со спящими Нюшей и Паскалем на руках. Нюшу она уложила на подстилку под жёрдочкой, Паскаля положила в гамак и, ничего не спросив, ушла обратно в стационар.