Саня со зверями отступил в тень за будку. Я поправил на кармане рацию, одёрнул куртку и пошёл к калитке.

Из машины вылез сердитый замёрзший парень лет двадцати пяти в спортивной куртке и вязаной шапке. Переднее колесо было маленькое, узкое, запасное, и стояло под углом. Обойдя машину, парень открыл багажник и выволок оттуда картонную коробку, обмотанную скотчем.

— Ну слава богам, — сказал он, увидев меня в калитке. — Я уж думал, вы там все спите. Где Палыч?

— Палыч простыл, лежит, — сказал я. — Температура. Велел мне принять.

— А ты кто?

— Сидоров.

Парень посмотрел на меня, на рацию на моём кармане и пожал плечами.

— Да мне хоть Пушкин, — сказал он. — Я Витёк. Я из-за этой коробки три часа на объездной простоял, колесо пробил, на докатке ползу, она у меня шестьдесят держит, не больше. Меня там чуть фура не снесла. Держи.

Он сунул мне коробку. Она оказалась тяжёлой, килограммов на пять. Внутри что-то звякнуло. На боку коробки был наклеен ярлык с фиолетовым кругом в углу и надписью от руки: «Реагент. Хрупкое. Не кантовать».

— Не кантовать, — прочитал я вслух.

— Ага, — Витёк хмыкнул. — Я её всю дорогу кантовал. Объездная, там ямы такие, что колёса пробиваешь. Распишись вот тут.

Он сунул мне планшет с накладной и ручку на верёвочке. Пристроив коробку на бедро, я взял ручку и расписался там, где он ткнул пальцем: «Сидоров». Подпись вышла кривая, рука у меня после шитья ещё не до конца отошла.

Из-за будки донеслось злое протяжное шипение.

Витёк поднял голову.

— Чё это у вас?

— Кот, — сказал я. — Охранный. Палыч завёл. Чужих не любит.

— Ну и кот у вас, — Витёк покосился на будку и отступил на шаг к машине. — Скажи Палычу, пусть свою зверюгу на цепь сажает. В прошлый раз никакого кота тут не было.

Забрав у меня планшет, он сунул его под мышку и сел в машину. Машина развернулась, переваливаясь на докатке, и уползла по дороге в сторону объездной. Я дождался, пока её габариты скроются за поворотом, и только тогда выдохнул.

Из-за будки вышел Саня с псом на руках, за ним показались звери. Феликс сидел у Нюши на спине и всё ещё топорщил перья.

— Кот, — сказал Феликс. — Охранный. Я вам не кот. Я буду жаловаться.

— Ты сам шипел, — сказал я. — Я тебя спасал.

Феликс отвернулся.

— Я шипел по делу. Он сказал «зверюга». Про меня.

Мы прошли семьдесят метров до гаражей. Седан стоял там, где Саня его оставил, в тени за последним гаражом. Открыв заднюю дверь, я расправил на сиденье клетчатое одеяло. Мы с Саней уложили рыжего на бок, головой к окну. Пёс спал. Нюша и Паскаль забрались вниз, на пол, и прижались друг к другу. Феликс сел сверху на спинку сиденья, над псом, и оттуда смотрел, как пёс дышит.

Коробку я поставил себе на колени, а термосумку и сумку с антидотом положил в ноги. Саня сел за руль.

— Мих, — сказал он, заводя мотор, — а если они утром реагента хватятся?

— Хватятся, — сказал я. — Только забора утром уже не будет. Без реагента лимфу не выпарить. Ветшев сказал, сырая за сутки портится. Значит, мы выиграли время для этих животных.

— А нас?

— А нас будут искать. Сидорова, который расписался у курьера.

Саня подумал, выруливая из-за гаражей на дорогу.

— Хорошо, что ты не Шестаковым расписался, — сказал он.

К клинике мы подъехали без двадцати пять. Город ещё спал, на улице не было ни одной машины. Только у булочной на углу разгружали лотки с хлебом.

По дороге я позвонил Смолиной и она уже стояла на крыльце, в пальто, накинутом поверх халата, и держала в руке телефон. Седан она, видно, услышала издалека, потому что, когда Саня затормозил, она уже спускалась по ступенькам.

Я вылез с коробкой в руках. Саня открыл заднюю дверь, и с пола из-под одеяла выглянули сразу два пятачка, точнее, один пятачок и один выпученный глаз. Феликс со спинки сиденья посмотрел на Смолину и молча отвернулся к окну.

Смолина обвела глазами меня с коробкой и Саню с малиновым ухом, потом зверей. Дольше всего она смотрела на рыжего пса в одеяле.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Где вы были?

— Потом расскажу, Екатерина Андреевна, — сказал я. — Всё расскажу. Сейчас мне нужны десять зверей и вы.

Она посмотрела на коробку, потом на сумку у меня на плече, и ничего больше спрашивать не стала.

— Пёс? — только спросила она.

— Свежие швы на оболочке Ядра, второй уровень, после наркоза. В бокс, под грелку. Капать потом.

— Поняла, — отрезала она и повернулась к Сане. — Шестаков, несите за мной. Осторожно, не трясите.

Саня понёс пса за ней, держа его на вытянутых руках. Нюша и Паскаль выбрались из машины и потрусили следом, Феликс перелетел им через головы и первым нырнул в открытую дверь.

В закрытом стационаре горел только ночник над раковиной. Девять стариков лежали по клеткам, кто на боку, кто свернувшись. Граф, старый кот, лежал в вольере у самой решётки, поджав под себя лапы, и даже не поднял головы, когда я вошёл. На стене у двери висел расчерченный от руки листок, на котором аккуратным почерком Смолиной были выписаны столбиком цифры, от вчерашнего вечера до последнего замера. Все столбики шли вниз.

В углу, в отдельном вольере, на старом пледе спал Пуховик. Белый бок поднимался медленно.

Смолина вернулась из бокса, на ходу затягивая волосы резинкой.

— С кого начинаем?

— С Графа, у него хуже всех. Дальше по столбику, снизу вверх. Барс последним, он крепче.

Я распечатал синюю коробку и разложил на подносе ампулы, десять в ряд. Вторые десять оставил в гнёздах. Смолина набирала, я колол. Граф, когда я поднял ему переднюю лапу и выбрил место над веной, только вздохнул.

«…руки… тёплые… не трогай… ладно…»

Я медленно ввёл антидот, по делению в несколько секунд, и отпустил лапу. Граф лёг на неё щекой и закрыл глаза.

Дальше мы шли по клеткам, не разговаривая. Смолина держала лапы, зажимала над веной, я колол. Пират рычал на Смолину, пока я не положил ладонь ему на холку. Найда лизнула ей руку, и Смолина, не меняясь в лице, погладила её большим пальцем по носу. Нюша и Паскаль ушли в угол, к вольеру Пуховика, легли у решётки, прижавшись друг к другу, и уснули раньше, чем мы дошли до середины ряда.

Пуховик проснулся, когда я открыл вольер. Подняв голову, он посмотрел на меня и зевнул, показав все клыки.

«…пришёл… долго не было… пахнешь чужим… плохим…»

— Знаю, что плохим, — сказал ему я. — Потерпи, кот. Один укол, и спи дальше.

Он сам дал лапу. Когда игла вошла, он только дёрнул ухом.

Я убрал пустые ампулы в лоток и стянул перчатки. Сходив к машине за термосумкой, я переставил пробирки в холодильник: пусть дождутся Петровича. Потом сел на табурет у двери. Смолина снимала со стены листок.

— Замер через полчаса? — спросила она.

— Через полчаса, на эфирографе. Ветшев сказал, паразит дохнет за сутки, но Ядро должно отпустить раньше, если это он.

— Кто такой Ветшев?

— Потом, — сказал я. — Екатерина Андреевна, вы всю ночь не присели, я по листку вижу, замеры каждые полчаса. Поставьте чайник и сядьте, до замера тут делать нечего. Это врачебное предписание.

— Чайник я и без предписания поставлю, — обронила она и ушла его ставить.

Через полчаса она начала носить зверей к эфирографу по одному, начиная с Графа. Я сидел у аппарата на табурете с кружкой и смотрел, как она пишет. Писала она ровно, а на первой же записи остановилась.

— Граф тридцать, — сказала она.

Я поставил кружку на пол.

Перед полуночью у Графа было тридцать три. В час ночи тридцать один. Перед уколом, по её столбику, двадцать девять. А сейчас стало тридцать.

— Перемерьте, — сказал я.

Смолина перемерила.

— Тридцать, — повторила она. — Пират сорок два. Найда пятьдесят девять.

Все столбики на её листке впервые пошли вверх, пусть на одно-два деления. Смолина дописала цифры, поставила время и долго смотрела на листок. Потом подняла голову.