Я выпрямился и посмотрел на монитор.

Линия шла низко, но ровно и без пропусков. Ядро под швами билось реже, чем мне хотелось бы, зато само. Ветшев понемногу убирал руки, проверяя, держит ли оно без него. Оно держало.

У головы пса, на краю стола, стояла на задних ногах Нюша, упёршись передними копытцами в столешницу, и шептала псу в ухо:

— Тихо, тихо. Тихо. Ты не бойся. Тут свои. Тут Михаил Алексеевич.

Паскаль, вцепившись обеими передними лапами в рыжую заднюю лапу пса, держал её, чтобы она не дёргалась. Он держал её всё время, пока я шил, а я этого даже не заметил.

Феликс сидел на полке рядом с приёмником и молчал.

«…тепло… тихо… спать…»

Пёс задышал ровнее и глубже.

Ветшев выпрямился и, сняв очки, вытер их о свитер под халатом. Руки у него всё ещё тряслись, но он больше не пытался их унять. Он посмотрел на швы, потом на меня.

— Пять швов, — сказал он. — По оболочке второго уровня, по полмиллиметра от края, и ни одного прореза. Где учились, доктор?

— Здесь, в городе, — сказал я, стягивая перчатки. — И практика была большая.

— Большая, — повторил Ветшев. Он надел очки и посмотрел на меня ещё раз, задержавшись взглядом на руках. — Сколько вам лет?

— Двадцать один.

Он хмыкнул и ничего не сказал.

Ключ от холодильника висел у Ветшева на шее, на засаленном шнурке. Он снял шнурок через голову и отдал мне ключ.

— Верхняя полка, — сказал он. — Синяя коробка. Сами берите, у меня руки сейчас ничего не смогут.

В холодильнике было чисто. На нижних полках стояли флаконы с подпиткой, ряд за рядом, мутно-жёлтые, с одинаковыми белыми этикетками. На верхней лежала одна синяя картонная коробка. Я открыл её. Внутри в гнёздах стояли ампулы, двадцать штук, с прозрачной бесцветной жидкостью.

— По одной в вену, — сказал Ветшев с табурета. — Через сутки вторую. Паразит дохнет за сутки, за двое выходит с мочой. Тем, у кого Ядро совсем село, можно сверху поставить стабилизатор, хуже не будет. Сколько у вас зверей?

— Десять, — сказал я. — Девять стариков из шестого пункта и мой барс. Барс крепче всех, ему можно последнему.

— Значит, всё забирайте, — Ветшев махнул рукой. — Ровно на десять и есть. Скажу, что разбил.

Я закрыл коробку и сунул её в сумку, между бинтами и шприцами. Сумка на плече сразу стала тяжелее. Заперев холодильник, я вернул Ветшеву ключ. Он надел шнурок обратно на шею.

— Мне нужны пробы, — сказал я. — Подпитка, лимфа, кровь. Мой лаборант без проб меня из клиники выгонит.

— Банку дать? — спросил Ветшев.

— У нас свои пробирки. — Я повернулся к Сане. — Термосумка Петровича. На столе у Палыча, там, где он нас встречал. Штатив с шестью пробирками.

— Мих, так это ж обратно, мимо комнаты, где эти, — сказал Саня. — Мимо Палыча.

— Палыч связан. Палыч тебе ничего не сделает.

— Он на меня смотреть будет.

— Пусть смотрит. Беги.

Саня ушёл, топая по плитке, и минуты через три вернулся с термосумкой в обнимку. Ухо у него из красного стало тёмно-малиновым.

— Мычит, — доложил он, ставя сумку на край стола. — Палыч. Я ему говорю, лечись, ты простыл, у тебя тридцать восемь и пять. Он ещё хуже замычал.

Я разложил пробирки на столе. В первую набрал из флакона нуклеолимфу, пипеткой, на два пальца. Во вторую сцедил подпитку из трубки ближней капельницы. Я взял кровь у рыжего пса и у старой дворняги с седой мордой, а пятую пробирку пустил на кота с проплешинами: кот даже не поднял головы, когда я колол. Шестую пробирку я оставил под кровь тому, у кого Ядро село сильнее всех, и выбрал облезлого кролика из верхнего яруса. Кролик дал себя уколоть и только подёргал носом.

«…холодно… опять колют… ладно…»

Я закрыл пробирки, вставил штатив в термосумку и застегнул молнию.

— Поехали с нами, — сказал я Ветшеву.

Он сидел на табурете, свесив руки между колен, и смотрел на пса. Отвечать он не торопился.

— Не поеду, — сказал он. — Вы, доктор, сами подумайте. В шесть приедут за партией, вон за теми, что под капельницами. Кто их до машины доведёт, кто им забор сделает? Охрана, Палыч с Гошей? Они вам за час всю партию на столе положат. А у меня хоть кто-то до вечера доживает. Кого-нибудь я ещё сошью.

— Если узнают, что вы нас пустили…

— Я вас не пускал, — Ветшев поднял голову. — Я тут всю ночь с рыжим сидел, ничего не слышал, никого не видел. Приёмник у меня орал. Охрану кто-то положил, так пусть охрана сама и разбирается, кто её положил. Я им не нянька.

Нюша подошла к нему и прижалась боком к его ноге, так же, как в коридоре прижималась к моей.

— Поедемте, — сказала она. — У Михаила Алексеевича хорошо. Там Пуховик, он снежинками чихает. И Екатерина Андреевна, она строгая, но пледы даёт. Вам дадут плед.

— Мне плед не нужен, Нюша, — сказал Ветшев и положил ладонь ей на загривок. — У меня свитер есть.

Паскаль подполз к нему с другой стороны, повертел головой, собираясь с духом, и сказал, растягивая слова:

— Я вам свой эклер отдам. У меня эклер положен, один в неделю. Следующий я вам отдам, честное чешуйчатое. Целиком.

— Он свой эклер никому не отдаёт, — сказал я Ветшеву. — Никогда. Это серьёзно.

— Вижу, что серьёзно, — Ветшев усмехнулся, первый раз за всю ночь. — Ешь сам, первенец. Тебе нужнее.

Феликс слетел с полки на край стола, прошёлся по нему, цокая когтями, и встал перед Ветшевым.

— Гражданин лаборант, — объявил он. — Отказ принят к сведению. Решением коменданта вы назначаетесь внештатным информатором объекта. Позывной вам будет «Приёмник». Докладывать будете доктору. По телефону.

— По какому телефону, сыч?

— По моему, — сказал я.

На полке стояла коробка от перчаток. Я оторвал от неё крышку и написал на картоне свой номер, крупно, чтобы он прочёл без очков. Ветшев взял картонку, посмотрел на цифры и сунул её в нагрудный карман халата.

— Рыжего забирайте, — сказал он. — По бумагам он после забора, его к обеду списывать. Я напишу, что пал. Никто искать не будет. Только везите лёжа, швы свежие.

Я снял с пса вязки. Мы с Саней завернули его в старое серое одеяло, которое Ветшев достал из-под стола. Пёс во сне вздохнул и не проснулся. Саня поднял его на руки, крякнул и перехватил поудобнее.

— Тяжёлый, — сказал он. — Мих, он тяжёлый. У меня от него сейчас пупок развяжется.

— Неси.

Мы пошли к двери. Нюша шла последней и два раза оглянулась. Ветшев стоял у стола, придерживая дверь рукой, и смотрел нам вслед.

— Доктор, — сказал он. — Курьер сейчас будет. Витёк. Он реагент везёт для утреннего забора. Без реагента лимфу не выпарить, а сырая она за сутки портится.

— Я понял, Илья, — сказал я.

— Ничего вы не поняли, — буркнул Ветшев. — Я вам ничего не говорил. Идите, доктор, у вас полчаса кончаются.

Он закрыл за нами третью дверь, и я услышал, как он два раза повернул ключ в замке.

Обратно мы шли тем же коридором. Лампа с зелёным абажуром всё так же горела на столе над недописанным сканвордом. Феликс сделал над ней круг и не садясь, полетел дальше.

Из-за двери комнаты отдыха доносилось мычание в четыре голоса и стук пяток в пол. Саня, проходя мимо с рыжим псом на руках, наклонился к замочной скважине.

— Лечитесь, мужики, — сказал он. — Палыч велел.

Мычание стало громче.

Во дворе было холодно и сыро, с промзоны тянуло мазутом. Лампочка над крыльцом светила только на ступени. Дальше, до ворот, мы шли в темноте, по памяти: я впереди, за мной Саня с псом, и звери у него под ногами. У калитки стояла будка охраны с тёмным окошком. Я заглянул в него: вахтёр в тельняшке лежал на полу будки в отрубе и храпел. За воротами, в стороне от дороги, за гаражами, ждал наш седан. До него было метров семьдесят.

На полпути я увидел за воротами фары. Машина медленно подползла, переваливаясь на одну сторону, и остановилась. Мотор не глушили. Коротко гуднул клаксон, потом ещё раз, длиннее.

— За будку, — сказал я Сане. — Все за будку. Тихо.