Я встал, не дослушав. Граф лежал на боку, вытянувшись, глаза у него были открыты. Я вытащил его из переноски на стол, приложил два пальца к груди. Сердце не билось. Я положил всю ладонь на грудь, Ядро под ней тоже не билось.

Чужой ритм у Графа кончился без всякого срыва, и своего под ним не оказалось.

— Феликс, счёт.

— Раз, два, три, четыре, — ровно и быстро заскрипел с полки Феликс. — Пять, шесть, семь…

Я обхватил грудную клетку Графа одной рукой, большой палец с одной стороны, остальные с другой, и сжимал под счёт, на треть глубины, не сильнее. Рёбра у старого кота гнулись под пальцами, я следил за ними так же, как за счётом.

— Ампулу, — сказал я. — Последнюю. Кирилл, вена.

Денисов был уже рядом. Паскаль подал мне ампулу, и я, не глядя, передал её Денисову. Он набрал шприц, нашёл вену на передней лапе и ввёл, пока я качал.

— Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, — скрипел Феликс.

— Кирилл, браслет.

Денисов навёл на Графа свой и долго смотрел в окно браслета.

— Ядро не читается, — глухо проговорил он. — Ноль, Михаил Алексеевич. Прямая.

Я не остановился и сжимал пальцы под Феликсов счёт, держа ладонь у кота на груди. Через эмпатию я толкнул в кота тепло, всё, что у меня оставалось после этой ночи, и толкал, пока качал, прямо в то место под ладонью, где у него должно было биться Ядро.

— Пятьдесят четыре, пятьдесят пять…

— Михаил Алексеевич, — тихо сказал Денисов. — Прямая.

Я качал. Ксюша у бокса Пирата закрыла рот обеими руками. Нюша лежала у пустой восьмой переноски и, не мигая, смотрела на стол.

— Восемьдесят, восемьдесят один…

Под большим пальцем у меня толкнулось. Один раз, слабо. Я остановился и задержал дыхание. Потом толкнулось снова и неровно пошло, с длинными паузами. Под ладонью, глубже сердца, тихо и медленнее сердца отозвалось Ядро, совсем не в такт, по-своему.

«…холодно… рука… тёплая рука…»

— Есть, — сказал Денисов, глядя в окно браслета. — Есть Ядро. Своё. Михаил Алексеевич, оно своё.

— Счёт прекращён, — с полки проскрипел Феликс, и голос у него сорвался на последнем слоге. — Записываю. Граф вернулся в строй.

Я убрал руки и просто так положил ладонь Графу на бок. Руки у меня тряслись теперь так, что я опустил их на стол, чтобы не трясти кота.

— Докладываю, — прошелестел Юрка. — Граф дышит.

К пяти утра Денисов прогнал через эфирограф всех девятерых по второму разу. Последним он принёс обратно Графа, завёрнутого в пелёнку, и осторожно опустил его в переноску, двумя руками, придерживая голову.

Потом он сел на табурет у стола и долго смотрел в свой столбик.

— Девять разных, — пробормотал он. — Михаил Алексеевич, у всех девятерых теперь разные частоты. У Пирата пятьдесят два, у Найды семьдесят, у Графа тридцать восемь, но своё. У всех своё, неровное, с паузами. Ни одного одинакового.

— Так и должно быть.

— Я понимаю, что так должно быть. Я про другое, — он снял очки и потёр переносицу, оставив на ней красную полосу. — Вчера вечером у них было одно на всех. Значит, их кто-то разгонял. Снаружи. Чем-то, что задаёт ритм Ядру и держит его, пока даёшь. Это же… Михаил Алексеевич, я про такое даже в учебнике не читал. Я не знал, что так можно.

— Можно, — я кивнул. — Теперь знаешь. Чем именно, скажет кровь, если оно осталось в крови. Возьмёшь у всех повторно, как рассветёт, и отдадим Петровичу твои маркеры с пометкой «срочно».

— А если ничего не найдем в крови?

— Тогда найдём того, кто им это давал, и спросим, — я потёр лицо ладонями. — Он сам вчера позвонил и почти всё рассказал. Остальное расскажет, когда позвонит еще раз.

Денисов кивнул и надел очки обратно, не заметив, что они сидят криво.

Саня спал на стуле у двери, запрокинув голову к стене и открыв рот. Кувалда лежал у его ног, поперёк порога, и открывал один глаз каждый раз, когда кто-нибудь шевелился. Нюша уснула у шестой переноски, привалившись к ней боком, и старик внутри спал тоже, положив морду на решётку, к её уху.

— Доктор, разрешите дополнить доклад.

— Ты всю ночь не спал, Юрка.

— Летучие мыши не спят ночью, доктор. Ночью мы работаем, — Юрка висел на решётке вниз головой и смотрел на меня круглыми глазами, совсем не сонными. — Разрешите пункт пятый.

— Диктуй, — я достал из кармана листок.

— Пункт пятый. Ночь со вторника на среду. Доктор держал всех девятерых стариков с шестого пункта. Ни один не погиб, — он подумал. — Это надо обязательно записать. Когда за мной придут, они должны знать, что я нашёл, кого надо, и что их не потеряли.

Я записал под пунктом про песню: «Пункт 5. Ночь на среду. Держали всех девятерых. Живы все». Юрка проверил, вытянув шею, и сказал «так точно».

С полки шумно встряхнулся Феликс. Он просидел над рядом всю ночь, не сходя с места, и от этого перья у него стояли дыбом, а глаза были красные.

— Протокол ночного дежурства на объекте, — хрипло объявил он. — Начат в двадцать часов одиннадцать минут. Окончен в пять часов семнадцать минут. Срывов восемь, остановка Ядра одна. Израсходовано: успокоительного три дозы, стабилизатора пять ампул, мембран для браслета две. Потерь среди трудящихся отлова нет. Протокол закрыт.

Он помолчал и добавил, глядя в сторону:

— Медицинский пост свинки отработал удовлетворительно. Отметить в приказе.

— Эклер, — напомнил над умывальником Паскаль.

Он был всё ещё белый, под халат, и только на кафеле над раковиной у него стал проступать обычный зеленоватый цвет, пятнами, начиная с хвоста.

— Эклер, — повторил он настойчивее. — Обещано при свидетелях. Сверхурочные. Ночные. Повышенной опасности. Сушёный банан я уже съел, он не считается.

— Где я тебе в пять утра возьму эклер?

— Это уже не мои трудности, — Паскаль надулся и стал проступать быстрее. — Это трудности администрации.

Любовь Степановна, сидевшая с грелкой на коленях, вздохнула и потянулась к своей сумке на подоконнике.

— Та на, на, ирод, — проворчала она, доставая из сумки свёрток в салфетке. — Я ж к чаю брала. Два было. Один тебе, второй Михаилу Алексеевичу, он вчера и котлеты свои не доел, шо я, не вижу.

Паскаль спустился по кафелю, принял эклер обеими лапами и замер с ним, не веря.

— Один в неделю, — напомнил я. — В счёт следующей.

— Я помню, — пробубнил Паскаль с набитым ртом. — Вы мне это всю жизнь будете припоминать. Я тоже буду.

К семи часам за окном стационара серо и мокро рассвело, и я выключил верхнюю лампу.

Любовь Степановна сидела на табурете у стола в Ксюшином запасном халате, который был ей мал в плечах и который она за ночь вымочила грелками до самых локтей. Она поставила на колени пустую кастрюлю из-под горячей воды и не вставала.

— Ой, сынок, — заохала она. — Ой, мамочки. Ног не чую. Я ж в Ростове на свадьбе у сестры так не плясала, как тут у вас на коленках ползала. Встать не могу. Вы мне не помогайте, я сама. Сейчас посижу и сама.

— Посидите, — согласился я. — Чаю вам Ксюша сделает.

— Та какой чай, — пробормотала Любовь Степановна и закрыла глаза. — Сделает, так выпью.

Ксюша ушла ставить чайник, держась за стенку. Саня проснулся, сказал «а?» и опять уснул. Я сидел на краю стола, рядом с Юркиной переноской, и медленно ел второй эклер Любови Степановны, откусывая маленькими кусками, чтобы хватило на подольше. Руки у меня всё ещё мелко дрожали, но эклер я держал.

Денисов собирал в лоток пробирки для повторной крови. Он встал с табурета, потянулся, хрустнув спиной, и тут к нему подошёл Пуховик.

Барс всю ночь пролежал у переносок и встал оттуда только теперь. Шёл он медленно, вразвалку, мимо меня, к Денисову, и ткнулся носом ему в ладонь, в которой тот держал лоток.

Денисов отвёл лоток в сторону.

— Ты чего? — удивился он. — Пуховик, я тебе не еда. Иди к Михаилу Алексеевичу.

Пуховик не пошёл. Он ткнулся снова, сильнее, и чихнул снежинками Денисову на рукав.