В четыре Смолина не перезвонила, и я решил, что замер прошёл ровно. В пять минут пятого на крыльцо вышел старший в очках без оправы. Он посмотрел на машину и поднял руку, подзывая меня ладонью к себе.

Я взял сумку и вышел из машины. Ворона на заборе проводила меня взглядом и осталась сидеть.

Старший ждал на крыльце, придерживая дверь. Вблизи ему оказалось лет пятьдесят, очки у него сидели плотно, и за стёклами он быстро переводил взгляд с моих рук на сумку и обратно.

— Вязов, — сказал он. — Вас просят посмотреть зверей. Идите за мной и по сторонам не смотрите, там люди.

— Сколько там людей?

— Полтора десятка в халатах и охрана, все в одной комнате, — доложил Вязов. — Двое моих у двери. Вам на них смотреть незачем, идите за мной.

Внутри я сразу почуял хлорку и мокрый бетон. Коридор на первом этаже оказался тем же, что ночью, только при свете всех ламп он выглядел короче и грязнее. Справа, за приоткрытой дверью комнаты отдыха, сидели люди. Я не повернул головы, но краем глаза увидел ряд белых халатов вдоль стены и двоих людей Вязова у двери, а среди халатов тёмную форму охраны. Кто-то в комнате громко спрашивал, на каком основании, и ему никто не отвечал.

Я прошёл мимо этой двери, глядя в спину Вязову. Моё лицо здесь видели ночью, и проверять, хорошо ли его запомнили, мне не хотелось.

Вязов открыл дверь в дальней части коридора, и я вошёл в зал.

Лампы под потолком горели теперь все, без пропусков, и зал был виден до самой дальней стены. Клетки стояли вдоль обеих стен в три яруса, к половине из них сверху тянулись трубки от капельниц. По трубкам шла мутно-жёлтая подпитка, капая в камеры ровно, с одинаковым промежутком.

Ветшев стоял у второго яруса справа, высокий, сутулый, в белом халате поверх серого свитера, и менял флакон. Очки у него держались на резинке. Он посмотрел на меня через плечо и вернулся к флакону.

— Доктор, — сказал он. — Быстро вы.

— Меня позвали, Илья. Как они?

— Живые. Смотрите сами.

Сенклер стоял у двери, сняв пальто и перекинув его через руку. Он не сказал мне ни слова, только чуть подвинулся, пропуская меня к клеткам.

Я пошёл вдоль правой стены, от первой клетки к последней. В каждой лежал старый зверь, и у каждого на поддоне был приклеен кусок пластыря, на котором шариковой ручкой мелко, наклонным почерком, стояли время, объём и одна буква. Буквы шли разные: «П», «С», «Д».

— Это что? — спросил я, показав на пластырь.

— Подпитка, стабилизация, держал, — Ветшев не обернулся. — Держал руками, значит. Кому совсем плохо было.

Я наложил ладонь над первым зверем на прутья, старой лайкой с седой мордой, и прислушался к Ядру. Оно было слабым и пустым, каким и бывает Ядро после забора, но билось ровно, без пропусков. У второго, облезлого эфирного кота, Ядро билось чаще, а промежутки держались одинаковые. У третьей, крупной собаки с перебитым когда-то ухом, на пластыре стояли две буквы «Д» с разницей в два часа. Ядро у неё работало слабее остальных, но всё-таки работало.

«…тёплые руки были… ушли… опять придут…»

Я навёл браслет. Окно выдало то, что я и так чувствовал под ладонью.

[Вид: Пёс дворовый эфирный — Класс: Пет — Ядро: Уровень 2 — Сила 1 / Ловкость 1 / Живучесть 2 / Энергия 1 — Состояние: истощение, стабильно]

Я прошёл всю правую стену, потом левую. Запускать мне было нечего, переставлять тоже. Флаконы висели свежие, катетеры стояли чисто, без отёков. Пластыри у всех были подписаны. Дойдя до последней клетки, я понял, что Ветшев обходил зал столько раз, сколько успевал за ночь и за день, и к каждому зверю прикладывал руки.

— Вмешательство не нужно, — сказал я, возвращаясь к нему. — Все стабильны. Илья, вы спали?

— Нет, — Ветшев поправил трубку у третьей клетки. — А вы?

— Тоже нет.

— Тогда не спрашивайте.

— У третьей справа два «Д» подряд. Почему?

— Потому что она старая, а ей делали забор два раза. Ядро помнит. — Он пожал плечами. — Она каждый раз, когда меняют, пугается, и Ядро у неё сбивается. Подержишь, и выравнивается.

— А кот, второй справа? У него Ядро чаще остальных.

— У него всегда чаще, он эфирный, — Ветшев переставил пустой флакон на полку. — Ему я убавил подпитку с утра, на пластыре время стоит. Чаще, зато ровно. Ровно мне важнее.

— Подпитку убавлять будете?

— Утром. Если ночь пройдёт ровно.

— А если не ровно?

— Тогда я опять буду держать, доктор, — сказал Ветшев таким тоном, будто сообщал расписание автобусов.

Когда он проходил мимо третьей клетки к четвёртой, собака с перебитым ухом, приподняв голову с поддона, потянулась носом к его руке. Ветшев, не останавливаясь, провёл ладонью по прутьям возле её морды, и она опустила голову обратно.

Сенклер смотрел на это от двери. Он стоял неподвижно, с пальто на руке, и я видел по нему, что он смотрит внимательнее, чем слушает.

За дверью в коридоре зазвонил чей-то телефон и сразу затих. Потом я услышал ровный и короткий голос Вязова.

— Полиция? — сказал Вязов. — Да. Адрес записывайте.

Я вышел в коридор, не успев подумать о своём условии. Вязов стоял у окна с телефоном у уха и смотрел на двор.

— Подождите, — сказал я. — Не вызывайте.

Вязов не убрал трубку от уха. Он посмотрел на меня поверх очков, потом через моё плечо, на дверь зала, где стоял Сенклер.

— Я перезвоню, — сказал он в трубку и нажал отбой. — Слушаю вас.

— Там в зале Ветшев. Он у фонда числится лаборантом, по ведомости. Полиция приедет и заберёт всех, кто в белом халате, его тоже. И правильно сделает, со своей колокольни. А партия останется одна, на подпитке, и до утра доживёт не вся.

Вязов промолчал и посмотрел на Сенклера.

Сенклер вышел из зала и прикрыл за собой дверь.

— Не звоните пока, — сказал он Вязову. И повернулся ко мне: — Ты сидел в машине и молчал. Это было хорошо. Теперь объясни мне, кто этот человек.

— Познакомить?

— Познакомь.

Мы вернулись в зал. Ветшев стоял у дальней клетки и прижимал ладонь к прутьям, как прижимают к груди, слушая дыхание. Он не обернулся, пока не досчитал что-то про себя, и только потом убрал руку.

— Илья, — сказал я. — Это Ричард Сенклер. Он приехал сюда из-за меня.

— Я догадался, — Ветшев вытер ладонь о халат. — Сюда просто так с охраной не ездят.

— Не ездят, — согласился Сенклер.

— Вы из фонда?

— Нет. Меня звали в него вложиться, — ровно сказал Сенклер. — Я не успел.

— Повезло вам, — Ветшев кивнул на клетки. — Вот куда идут вложения. По литру с головы, если голова крупная.

Сенклер ничего не ответил. Он только переложил пальто на другую руку, и я заметил, что старый рубец от ожога на левой кисти у него побелел, так сильно он сжал пальцы.

— Ричард, это Илья Ветшев. По диплому ветеринар, по ведомости лаборант. Это он по приказу фонда качал из этих зверей нуклеолимфу. И это он отдал мне антидот, когда я пришёл сюда ночью. Все, кого вы видели в клетках, до сих пор живые, потому что Илья не уходил от них ни ночью, ни днём. Подпитку им ставил он, держал руками тоже он, у каждой клетки его пластырь.

Сенклер долго смотрел на Ветшева, держа пальто на руке.

— Вы качали из них лимфу, — сказал он. — А потом их же спасали.

— Да, — сказал Ветшев.

— Зачем вам это?

Ветшев снял очки, повисшие на резинке, и потёр переносицу.

— Затем, что на моём месте стоял бы другой, — сказал он тоном справочного бюро. — Фонду всё равно, кто тут в халате. Лаборант нужен, вот и всё. Я уйду, они наймут мальчика после колледжа. Мальчик будет делать забор по регламенту, а между заборами смотреть в телефон. Он ни одного не вытащит, ему за это не платят. А я вытаскиваю.

— Сколько вытащили?

— Не считал, — Ветшев надел очки обратно. — Кого выпустил, кого списал как павшего и вывез, а он живой бегает. Рыжий пёс у меня так уехал. А кого вытащить не выходило, тех я шил.

— Шили? — Сенклер чуть приподнял бровь.

— Химер, — сказал я. — Илья, скажите ему сами, а то я не знаю, сколько.