Я снова достал телефон и набрал Сенклера.

Он ответил на втором гудке.

— Слушаю.

— Ричард, это я. Ветшев не отвечает, телефон выключен.

— Знаю, что молчит, — ровно сказал Сенклер, и я услышал, как у него на том конце звякнула крышка кастрюли. — Его днём забрал следователь. Опрос в отделе, по лаборатории. Телефон у него взяли на время опроса, так положено.

— Надолго?

— До утра. Я звонил, мне сказали, что утром отпустят. Задерживать его не за что, я это объяснил. Им нужно, чтобы он подписал, что видел, кого видел и когда.

— А звери? — спросил я. — Звери одни в зале?

— Мои люди у ворот, — ответил Сенклер. — Двое. Внутрь не ходят, внутри им делать нечего. Если что-то случится, позвонят мне, я позвоню тебе. Ты там чем занят?

— Чай пью.

— Пей, — сказал он и положил трубку.

Сенклер никогда не прощался, и я к этому уже привык. Я опустил телефон на стол экраном вниз и посмотрел на пчелу.

— Слышала?

— Слышала, — ответила пчела. — Его увели.

— А тебя он когда отправил?

— До того как его увели, — пчела переступила на краю стола. — Он сказал: лети сейчас, доктору передай. Потом в дверь постучали. Я уже была под потолком, у окна. Он мне рукой махнул, чтобы я летела.

— Значит, знал, что за ним придут, — медленно проговорил Денисов.

Он сидел у стены с блюдцем на колене и держал недоеденный пирожок, про который, похоже, забыл.

— Знал или догадывался, — я пожал плечами. — Следователь звонит перед тем, как приехать, или присылает повестку. Ветшев успел понять, что его забирают, и успел её отправить. Он мне передал ответ на предложение, Кирилл. Про помощь там ни слова.

Звучало это убедительнее, чем мне самому казалось. Я перебрал в уме, что знал про зал на этот вечер. Енот и двое с катетерами шли на вчерашней дозе, к утру у енота линия выровнялась и держалась. К вечеру частила Лиса, ей сдвинули ступень. К моему отъезду она шла ровно. Остальные держали вторую ступень. Ночь назад всё это продержалось на мне одном, без Ветшева. Ничего не случилось. Если ничего не трогать и никому ничего не менять, звери могли спокойно проспать до утра.

— Михаил Алексеевич, — Любовь Степановна поставила передо мной блюдце с вареньем, — вы мне скажите, шо она ест?

— Кто?

— Та пчела ж. Она ж с дороги. Летела через весь город, голодная небось.

Она зачерпнула чайной ложкой вишнёвого варенья, с ягодой, и аккуратно поднесла ложку к самому краю стола. Пчела посмотрела на ложку, потом на Любовь Степановну.

— Спасибо, — вежливо сказала пчела. — Я не буду.

— Та шо значит «не буду»? Это ж вишня, своя, я её прошлым летом закрывала.

— Я не ем сладкого.

— Пчела не ест сладкого, — повторила Любовь Степановна, повернувшись ко мне за поддержкой. — Михаил Алексеевич, вы слышали? Пчела. Не ест сладкого. Ото ж я дожила.

— Ей сахар не нужен, Любовь Степановна, — вздохнул я. — Это ещё Панкратыч заметил, когда мы её ловили. Она за весь день ни на одну сладость не села.

— Так шо ж она ест тогда?

Этого я не знал, и пчела на этот вопрос отвечать не стала. Любовь Степановна ещё немного подержала ложку у края стола, потом, поджав губы, отправила варенье себе в рот и положила ложку рядом с моей кружкой на блюдце.

— Комендатура фиксирует, — со шкафа проскрипел Феликс. — Двадцать один час сорок минут. Задержанная, бывшая, от довольствия отказалась. Причина не установлена. Подозрительно.

— Ничего подозрительного, — заступилась Ксюша. — Она просто не голодная.

— В моей практике, — Феликс развернул голову в сторону подоконника. — Отказ от варенья означает одно из двух. Или сыт, или что-то скрывает. Третьего не бывает.

— Бывает, — с карниза подал голос Юрка. — Можно соблюдать дистанцию.

Феликс посмотрел на него долгим взглядом и ничего не ответил, а Паскаль под шумок подтянул к себе противень за край полотенца и выудил из-под него ещё один пирожок. Я сделал вид, что не заметил. Эклер ему полагался раз в неделю, а насчёт пирожков с капустой у нас договора не было.

Я допил чай и встал. Кувалда у Саниных ног поднял голову, проверил, не будет ли ему чего со стола, и положил её обратно.

— Всем по домам, — объявил я. — Ветшев выйдет утром, Сенклер мне позвонит. Звери держатся в зале, я вчера сам всю ночь на это смотрел. Саня, ты Кувалду к себе.

— Михаил Алексеевич, — Денисов обнаружил у себя в руке пирожок и положил его на блюдце, — а если ночью… ну, если у кого-то из них… Там же никого.

— У ворот двое людей Сенклера, Кирилл. Случится что-то, они звонят ему, а он мне. Через сорок минут я там. Ночь назад они продержались на одном мне, без Ветшева, и дозы были те же, я сам их утром расписал. Если никто ничего не трогает, им до утра хватит.

— А ты? — спросил Саня.

— А я домой. Я Олесе обещал.

Саня посмотрел на меня так, как будто я сообщил ему, что записался в балет.

— Домой, — повторил он. — Мих, ты до десяти вечера домой ни разу не уходил. Сколько я тут работаю, ни разу. Ты заболел?

— Вот и посмотришь, как это бывает. Кувалду не забудь.

Я потянулся за курткой и остановился. Куртка лежала на стуле, а на ней Пуховик.

Как он прошёл из стационара в ординаторскую, я не видел. Он умел ходить тихо, когда хотел, и сейчас он хотел. Барс лежал на сиденье стула боком, свесив передние лапы, и придавливал мою куртку всей тушей. Морду он отвернул к стене.

— Пуховик, — позвал я. — Это моя куртка.

Он не пошевелился. Я потянул куртку за рукав, и барс, не открывая глаз, переложил лапу так, что рукав оказался под ней.

«…не уйдёшь… опять уедешь… без меня… в лес уезжал без меня… ночью уезжал без меня… лежу…»

С тех пор как мы начали ездить в Броды, он на каждый мой отъезд отвечал одинаково. Он не грыз мебель и не громил стационар. Он просто ложился на что-нибудь моё и отворачивался.

— Он обиделся, — прошептала Ксюша.

— Я вижу.

Я присел перед стулом на корточки и положил ладонь ему на шею. Шерсть у него была холоднее, чем у любого другого зверя в клинике, и ладонь у меня сразу остыла.

— Я домой иду, — объяснил я ему. — Не в лес и не в промзону. Домой, спать. Понял?

«…домой… а я тут…»

Логика у него была железная. Я посидел на корточках, прикидывая, и в который раз пришёл к выводу, что спорить с барсом, лежащим на твоей куртке, бесполезно. Олеся вчера звала меня спать домой, и она не уточняла, что спать я должен в одиночку.

— Ладно, — я поднялся. — Пошли со мной. Только имей в виду, Шторм тебя не звал.

Пуховик открыл один глаз и сполз со стула, не отпуская рукав зубами.

До дома было двадцать минут пешком, и Пуховик прошёл их рядом со мной, держась у ноги и время от времени проверяя мордой, на месте ли рукав куртки, которую я теперь нёс на руке. Прохожих в этот час на нашей улице почти не было. У подъезда напротив мужчина с таксой посмотрел на барса, потом на меня и молча перевёл таксу на другую сторону дороги.

Я ещё искал в кармане ключи, когда Олеся открыла дверь. Она стояла в коридоре в домашней футболке, с полотенцем на плече, и смотрела на меня без улыбки.

— Миш?

— Я.

— Сейчас половина одиннадцатого.

— Без пяти, — уточнил я. — Я же говорил, что буду дома.

— Ты говорил, что будешь дома утром, — Олеся сняла полотенце с плеча. — Утром, Миш. Я это запомнила, потому что не поверила. А ты пришёл вечером, и я теперь не знаю, что думать.

— Думай, что я пришёл.

Она посмотрела мне за спину, на лестничную площадку, где сидел Пуховик и с интересом нюхал соседский коврик.

— И ты пришёл не один.

— Он обиделся, — признался я. — Лёг на куртку и не отдавал. Пришлось взять с собой, иначе мне куртки не видать.

Олеся отступила в сторону и пропустила нас обоих. Пуховик вошёл первым, остановился посреди коридора и принюхался уже всерьёз, водя головой из стороны в сторону.

Шторм лежал в комнате на диване, на моём месте, там же, где я его оставил вчера утром. Он поднял голову, увидел барса, и шерсть у него на загривке встала дыбом. Я услышал тихий сухой треск и узнал его, этот треск я однажды почувствовал ладонью, когда пытался подвинуть Шторма с дивана. Пуховик был раза в два больше, но Шторм про это, кажется, не думал. Он сел на диване очень прямо и уставился на гостя немигающими жёлтыми глазами, а по усам у него пробежала голубая искра.