«…колется… внутри колется… и в носу щекотно… отдай шоколадку…»

— Шоколадку он съел, — сказал я. — Вместе с фольгой. Фольга проводит ток, а у него электрическое Ядро, вот он её и заряжает изнутри. Заряд копится и уходит через самое мокрое место, через нос. Отсюда искры. Комок маленький, проход не перекрыт, резать не будем. Сейчас дам вазелиновое масло, по ложке три раза в день, через сутки-двое выйдет сам. До тех пор держите его подальше от занавесок.

— А шоколад ему можно?

— Шоколад ему нельзя ни с фольгой, ни без, — сказал я. — Это вы сына спросите, откуда кот знает, где у вас шоколадки лежат.

Когда хозяин с котом ушли, в приёмной на полке под потолком зашевелился Феликс. Как он туда попал, я не видел. Пост коменданта у него был в стационаре, но с утра он, похоже, решил провести инспекцию.

— Буржуазная фольга, — проскрипел он, глядя на дверь, за которой скрылся хозяин кота. — Классовый враг проникает в желудок трудящихся под видом сладостей.

— Феликс, — сказал я, — в приёмной люди.

В приёмной действительно сидел следующий: мужчина с большой хромой собакой. Он поднял голову и посмотрел на полку. Любовь Степановна, не вставая, взяла со стойки покрывало, которым накрывала клетку на ночь, и одним движением набросила его на Феликса. Под покрывалом пискнуло и затихло.

— Попугай у нас, — пояснила она мужчине. — Старый. Радио наслушался.

Под стойкой у ног Сани лежал Кувалда. Саня ел бутерброд с колбасой, и Кувалда, не мигая следил за колбасой, положив тяжёлую морду на лапы. Когда Саня откусывал, Кувалда сглатывал.

К одиннадцати я принял пятерых и попробовал вернуть себе ординаторскую.

— Петрович, — сказал я, заглянув к нему в лабораторию, — а коробки ваши в ординаторской. Можно их куда-нибудь…

— Нельзя, — сказал Петрович, не отрываясь от микроскопа.

— Почему?

— Там реагенты. Их нельзя на свет, в тепло и трясти. В ординаторской свет только верхний, батарея далеко, никто не трясёт.

— Мы там обедать не можем.

— Обедайте в приёмной.

— В приёмной люди.

Петрович поднял голову от микроскопа и долго смотрел на меня, ничего не говоря.

— Михаил Алексеевич, реагенты стоят денег, — сказал он. — Вы сами их считали.

Тут спорить было не с чем, и я ушёл.

Выручил Саня. Он доел бутерброд, отдал Кувалде последний кусок колбасы и пошёл в подсобку, где пропадал минут десять. Вернулся он сияющий, с уличным термометром, который висел у нас за окном подсобки.

— Петрович! — заорал он с порога лаборатории. — В подсобке плюс четырнадцать! Окно на север, света ноль, там вообще никто не ходит! Там у вас реагенты лучше сохранятся, чем в ординаторской, там батарея!

Петрович взял у него термометр, долго смотрел на шкалу, потом сходил в подсобку и минут пять стоял там, держа ладонь на стене.

— Четырнадцать, — признал он, вернувшись. — Ладно. Нести по одной. Не трясти. Шестаков, тебя это особенно касается.

Коробки уехали в подсобку одна за другой, на руках у Сани и Денисова, впереди с Петровичем. К обеду в ординаторской освободился угол стола, ровно на три тарелки. Остальное заняли листы замеров, которые Смолина снимать со стены запретила ещё вчера.

Обедали мы втроём: я, Ксюша и Денисов. Саня ушёл выгуливать Кувалду, а Петрович ел у себя в лаборатории, прямо у микроскопа, и уговаривать его никто не стал.

Любовь Степановна принесла из дома борщ в трёхлитровой банке, завёрнутой в полотенце, и пирожки с капустой в пакете. Борщ она разогрела в ординаторской, в микроволновке, и разлила по тарелкам, не спрашивая, кто сколько хочет. Мне досталось до краёв. Я съел полтарелки, не поднимая головы, и только тогда понял, что последний раз ел по-человечески вчера у Сенклера, а утром стоя выпил чай.

— Михаил Алексеевич, вы как будто неделю не ели, — сказала Ксюша, пододвигая ко мне пакет с пирожками.

— Почти неделю.

— А Любовь Степановна говорит, вы вчера весь торт один съели.

— Один кусок. Свой. Любовь Степановна там не была.

— Ей Марина Сергеевна утром звонила, — Ксюша взяла пирожок, — про роддом рассказывала.

Денисов ел молча, аккуратно, сдвинув тарелку к самому краю, чтобы не задеть локтем лист замеров Графа, висевший на стене прямо над столом. Он поглядывал на меня и дважды открывал рот, но так ничего и не спросил.

Я доел, отодвинул тарелку и решил, что откладывать дальше не стоит. Вопрос у Денисова всё равно будет, и лучше его опередить.

— Я вам одну вещь скажу, — начал я. — Пока только вам двоим. Про фонд, который лабораторию держал.

Ксюша положила пирожок обратно в пакет. Денисов выпрямился.

— У фонда на бумагах эмблема, вы её видели. Когда я показал её Сенклеру, он на неё долго смотрел, а потом сказал, что знает, чьи это деньги. Гольдмана.

— Давида Марковича? — Ксюша моргнула. — Нашего?

— Нашего. Другого Гольдмана я не знаю, и Сенклер, думаю, тоже.

— Не может быть, — сказала она сразу, ни секунды не думая. — Михаил Алексеевич, он же нам клиентов шлёт. Он же Бастиона своего нам доверил, когда тот задыхался. Он за зверей знаете как переживает! Он не мог.

— Сенклер говорит только, что он мог вложить.

— А сам Давид Маркович что говорит?

— Ничего. Он улетел, с ним нет связи. Сенклер сказал, что спросит его сам, когда тот вернётся.

Ксюша посмотрела на Денисова, ища поддержки. Денисов её не поддержал. Он отложил ложку и вытер губы салфеткой и сложил её вчетверо.

— Михаил Алексеевич, — сказал он медленно, — я Давида Марковича знаю меньше вашего. Но такие люди, по-моему, деньги не вкладывают, не посмотрев, куда. У него питомник, у него бухгалтерия и юристы. Он двадцать лет грифонов разводит, и у него на каждого грифона по три справки. Чтобы он отдал деньги в фонд и не спросил, что фонд с ними делает…

— Он мог спросить, а ему могли соврать, — перебила Ксюша. — Кирилл Андреевич, ну вы же видели этот фонд! У них на сайте котики, в отчётах спасённые звери! Им кто угодно бы поверил!

— Мог, — не спорю согласился Денисов. — Я не говорю, что он знал. Я говорю, что он мог знать.

Они оба посмотрели на меня. Я взял пирожок, откусил и подумал, что от Денисова такие слова я слышу впервые. Неделю назад он сказал бы «я не уверен» или «я бы предположил». Сейчас он сказал «мог знать» и не стал отступать, хотя Ксюша смотрела на него с упрёком.

— Вы оба правы, — сказал я. — Это и плохо. Если он не знал, его использовали, и он нам ещё спасибо скажет. Если знал…

Я не договорил, остальное я и так знал. Клиенты «Золотого питомца», которых Гольдман слал нам по нашему уговору, платили по прейскуранту, умноженному на пять. Не вся наша касса держалась на них, но заметная её часть. Если всплывёт, что деньги Гольдмана шли в фонд, который выкачивал нуклеолимфу из старых зверей, владельцы грифонов, приезжающие к нам по его рекомендации, могут перестать их возить. Кто-то из брезгливости, кто-то из осторожности. И тогда уже будет неважно, знал он или нет.

— Если знал, нам будет плохо в любом случае, — сказал я вслух. — Если не знал, тоже не очень. Так что мы сейчас ничего не делаем.

— Совсем ничего? — Ксюша нахмурилась.

— Совсем. Гольдману не звоним, клиентам его ничего не говорим, в журнале ничего не пишем. Ждём, пока его спросит Сенклер. Он с ним на «ты», ему он ответит честнее, чем мне.

— А вы?

— А я спрошу его сам, когда он вернётся. Отдельно. Мне он тоже кое-что должен ответить. — Я посмотрел на Ксюшу. — И мне не всё равно, что он скажет, я его тоже давно знаю.

Ксюша подумала, взяла обратно свой пирожок и откусила. Жевала она медленно, глядя в стол.

— Я всё равно думаю, что он не знал, — сказала она, дожевав.

— Думай, — разрешил я. — Только вслух никому.

— А вы как думаете?

— Я думаю, что хочу ещё борща.

Денисов хмыкнул в кружку. Я встал и пошёл к плитке, но дойти до кастрюльки не успел. Из приёмной донёсся голос Любови Степановны, громкий, на весь коридор:

— Михаил Алексеевич! Рыжий, хозяин нервный! Шо вы там едите, я вас сколько звать буду⁈