Приём кончился в семь. Последней была девочка с хомяком, который, по её словам, разучился бегать в колесе, а на деле просто растолстел. Я как можно мягче объяснил это девочке, выписал хомяку диету из морковки, посоветовал сменить колесо на побольше.

Ветшеву я дозвонился ещё между приёмами, со второго раза. Про Юрку он выслушал молча и сказал, что одну ампулу держал в зале на всякий случай и отдаст. К шести её привёз человек Вязова, отдал Ксюше на стойке и уехал, так ничего и не сказав. Юрке я ввёл её в послеоперационной сразу после хомяка. Всю процедуру он провисел неподвижно и только в конце доложил, что больно не было, и спросил, считается ли это участием в операции. Потом я выпустил его и пошёл в ординаторскую.

Там уже собрались все, кто был в клинике. Ксюша сидела на подоконнике рядом с чайником, Саня на полу у двери, а Кувалда лежал поперёк порога. Денисов занял единственный стул у освобождённого угла стола, а Петрович стоял у стены и искал ошибку в графике доз. Любовь Степановна домывала банку в раковине.

Феликс сидел на шкафу, рядом с ним Паскаль, оба смотрели вниз. Нюша пришла из стационара своим ходом и устроилась под столом, Юрка висел на карнизе. Последним в дверь протиснулся Пуховик, переступил через Кувалду, который на него даже не поднял головы, и лёг мне в ноги.

Я налил себе чаю и сел на край стола.

— У меня ко всем вопрос, — сказал я. — Про зов.

Все замолчали. Ксюша поставила кружку.

— Мы всё это время думали, что зов идёт из лаборатории, — продолжил я. — Из чьей-то лаборатории. Нюшу в своё время увело через промзону, Паскаль шёл по линии и не слышал Феликса. Тихона, похоже, держали четверо суток в тёплом помещении и отпустили сытого. Лабораторию мы нашли и закрыли, видели, что там делают со зверями. Про зов там никто ничего не сказал. И с той ночи, когда звало Пуховика, зова ни разу не было.

— Так это ж хорошо, — с пола сказал Саня. — Не зовёт, и ладно. Значит, лабораторию закрыли, и всё кончилось.

— Если это была лаборатория, — сказал я. — А если нет?

— А если нет, то что?

— А если нет, то оно где-то есть, Сань, и просто молчит.

Денисов достал из кармана халата сложенный вчетверо листок, развернул и разгладил его на столе. Листок был тот самый, с пометками на полях, мелкими, в несколько слоёв, разными ручками.

— Я выписал, что у нас есть, — сказал он. — Тогда, после первых случаев, мы записали, что сигнал управляет только базовым движением. Ведёт, но не пользуется зверем. Ни одного зверя он не заставил сделать то особенное, что зверь умеет. Никто не морозил, никто не прятался. Шли ногами. — Он постучал пальцем по листу. — В лаборатории фонда, Михаил Алексеевич, зверей не водили. Их держали. С катетерами. Им незачем было звать.

— Вот, — сказал я. — Я об этом же. Им незачем было звать, у них всё, что им было нужно, уже лежало по клеткам.

— Меня не звало, — сказал Паскаль со шкафа. — Я хочу, чтобы это было отражено. Я шёл сам. У меня было дело.

— Какое? — спросил Феликс.

— Личное.

— Протокол по первому зову, пункт третий, — проскрипел Феликс. — Единица Хамелеон шёл по линии, на окрик коменданта не отвечал, по форме не докладывал. Личных дел у Единицы Хамелеон в протоколе не значится.

Паскаль посинел от хвоста до середины спины и отвернулся к стене.

— Нюша, — сказал я. — Ты помнишь, как тебя звало?

Нюша вылезла из-под стола. Подумала она долго, так что все успели посмотреть на неё и отвести глаза.

— Я помню, что шла, — сказала она. — Я не помню, куда. Мне не было страшно. Мне было… как будто надо. Как когда есть хочется, только не есть. — Она подумала ещё. — Михаил Алексеевич, в лаборатории мне было бы страшно. Я это точно знаю.

— Откуда?

— Я там жила. Мне там всё время было страшно.

Ксюша на подоконнике тихо шмыгнула носом.

Я опустил руку и положил ладонь Пуховику на голову.

«…тихо… давно тихо… не зовёт… ты спрашиваешь, а оно молчит… я бы сказал…»

— Пуховик говорит, что тихо, — сказал я вслух. — С того раза ни разу.

— А Ветшев? Михаил Алексеевич, вы у Ветшева спрашивали? — Денисов поднял голову от листа.

— Не спрашивал. Днём говорили только про ампулу, а ночью там было не до того.

— Он там целый год сидел, — сказал Денисов. — Если что-то было рядом, он бы знал.

— Спрошу, когда его звери встанут.

Петрович всё это время молчал у стены. Теперь он повернулся.

— Мерить мне нечего, — сказал он. — Что звало, в пробирку не наберёшь. Принесёте пробу, посмотрю.

— В этом ты прав, — кивнул я.

— А пока что? — спросила Ксюша.

— А пока версий нет.

Феликс расправил крылья и сложил их обратно.

— Комендатура вносит в протокол, — объявил он. — Зов. Источник не установлен. Связь с лабораторией фонда не установлена. Признаков активности с последнего эпизода не зафиксировано. Дело не закрыто.

— Записывай, — согласился я.

Расходились медленно. Ксюша ушла последней из людей, напомнив мне от двери, что Марина звонила насчёт корма для Плюшки и что корм надо купить завтра, а не послезавтра. Саня увёл Кувалду. Денисов, задумавшись, сложил свой листок, сунул его в карман и не прощаясь ушёл. Любовь Степановна вытерла руки, сняла фартук и сказала мне, чтобы я тоже шёл и не сидел тут, як сыч. Звери вернулись в стационар, Пуховик, оглядываясь, ушёл последним.

Я остался один и не вставал.

Чай в кружке остыл, я его так и не допил. Посидеть я собирался минуту, а сидел уже десять, и вставать совершенно не хотелось.

У порога я посмотрел на Кувалду, когда его уводил Саня. Пёс шёл рядом с ним спокойно, носом к колену, и Саня держал поводок свободно, и смотреть на них было приятно. Только хорошо им стало не через неделю, как я тогда пообещал Сане. Через неделю пёс разнёс ему квартиру и ушёл, и Саня искал его по дворам. А когда мне пришлось подписывать на Кувалду акт под своей лицензией, я спросил с Сани за собственное обещание. Шестаковым назвал, по фамилии, при всех. Саня тогда ничего не ответил. Он и сейчас бы ничего не ответил.

Прогноз и ошибка были мои, а сорвался я на Сане, потому что он стоял ближе всех.

Я посмотрел на свои руки. Руки лежали на столе спокойно, не дрожали, только пальцы правой я почему-то держал согнутыми, и разогнуть их получилось не сразу. Неделю я спал по три-четыре часа, а две ночи из неё не спал совсем. Ел, когда кормили. Три раза за эту неделю я ловил себя на том, что читаю одну и ту же фразу в карте по второму кругу.

Тело было молодое и держало. Только держало оно, как держит хорошо собранный мотор без масла: ровно, громко и до какого-то момента. Ошибиться с прогнозом на Кувалду в нормальном состоянии я бы мог, но сорваться потом на Сане, вряд ли.

Ладно, Покровский. Ты устал. Это тоже диагноз, и лечится он не антидотом.

Дверь ординаторской открылась. На пороге, в куртке стояла Смолина, с сумкой через плечо, выспавшаяся и совершенно не удивлённая, что застала меня здесь.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Я на дежурство. Вы почему не дома?

— Сижу.

— Я вижу, что сидите, — она поставила сумку на стул. — Замер в восемь сниму сама. Ночью я здесь. Идите домой.

— Екатерина Андреевна, если с Найдой…

— Если с Найдой, я позвоню. Вы ответите. Вы всегда отвечаете, — Смолина сняла куртку и повесила её на крючок. — Михаил Алексеевич, вам бы выспаться. Не одну ночь. Неделю.

— Неделю мне никто не даст.

— Это вы так думаете, — сказала Смолина и не оглядываясь пошла в стационар.

Я встал, вымыл кружку и пошёл домой.

В половине второго ночи Смолина уснула.

Феликс засёк время по часам над дверью ординаторской, куда заглянул с карниза коридора. Дежурная сидела за столом, положив голову на сложенные руки, рядом с листом замеров, на котором последней стояла запись «00:00 — ровно, все». Ручку она так и держала в пальцах. Спала она тихо, по-военному, и Феликс это одобрил.