— Куда?

Я открыл на телефоне Ксюшину точку и положил телефон на торпеду экраном к нему.

— Сюда. Не гони. Если нас остановят, нам и сказать будет нечего, кроме того, что мы едем ночью в промзону с термосумкой пустых пробирок.

— Мих, я никогда не гоню, — обиделся Саня и вырулил от калитки так, что я схватился за ручку над дверью.

Мы проехали два квартала до проспекта молча. Саня ехал аккуратно и, видимо, гордился этим. На светофоре он включил поворотник и, дождавшись зелёной стрелки, повернул налево по широкой дуге. Тут сзади раздался скрип.

— Аккуратнее, товарищ водитель! Не дрова везёте!

Саня ударил по тормозам. Меня кинуло на ремень, сзади что-то мягко шлёпнулось. Мы встали посреди пустого перекрёстка под мигающим жёлтым.

Я обернулся. На заднем сиденье, на клетчатом одеяле, сидел Феликс. Он поправлял клювом перья, сбитые торможением, и с упреком косился на Саню.

— Ты, — сказал я.

— Я, — подтвердил Феликс.

— Ты как сюда попал?

— Через дверь, товарищ главврач, — Феликс снисходительно моргнул. — Дверь была открыта. Двери, оставленные открытыми, на военном языке называются брешью в обороне. Я этой брешью воспользовался.

Сзади нам посигналили. Саня, не глядя, махнул в окно и проехал перекрёсток, после чего встал у тротуара и включил аварийку.

— Я тебе сказал, операции будут без тебя. — Я развернулся к нему всем корпусом, насколько позволял ремень. — Я тебе сказал это при всех.

— Вы сказали, что операции сегодня нет, — с достоинством поправил Феликс. — А сами её проводите. Я сделал вывод, что начальство ввело личный состав в заблуждение в целях конспирации. И решил, что комендант обязан присутствовать лично при операции. Это моя прямая обязанность. Записано в уставе.

— В каком уставе?

— В моём.

— Мих, — Саня повернулся к нам, положив руку на спинку своего кресла. — Ну он же дымом может. Дым нам там пригодится, отвечаю. И он лампу эту помнит. Ты сам говорил.

Я посмотрел на часы на телефоне. Двенадцать сорок одна. Чтобы отвезти Феликса обратно и вернуться сюда, нужно минут сорок, если не больше, а Граф в эти сорок минут потеряет ещё полтора удара. Пока я считал, телефон у меня в руке дрогнул. «Граф 31. Пират 44. Найда 61».

Я закрыл сообщение.

— Хорошо, — сказал я Феликсу. — Едешь. Но там ты сидишь в машине. Ты не вылезаешь из машины, ни при каких условиях, что бы ты ни увидел и ни услышал. Это приказ.

— Есть сидеть в машине, — отчеканил Феликс, глядя мимо меня в окно, и поджав лапы устроился на одеяле поудобнее.

Саня выключил аварийку и тронулся. Минут пять в машине никто не разговаривал. Феликс сидел сзади, вытянув шею к окну, и смотрел на фонари. Один раз мне показалось, что одеяло под ним шевельнулось. Феликс тут же переступил лапами, и я решил, что это он.

Город кончился быстро. Проспект перешёл в объездную, по сторонам потянулись склады с синими воротами и пустые остановки. Саня вёл по Ксюшиной точке, сверяясь с моим телефоном на каждой развилке, и от скуки рассказывал, как Толян этот седан выменял у тёщи на мотоцикл, а тёща теперь на мотоцикле ездит на дачу.

Я его не слушал. Эта ночь могла обойтись мне дорого. Если нас возьмут на чужой территории, будет заявление в полицию, полиция приедет в клинику, а в клинике у меня Юрка без чипа, Феликс и Паскаль без всяких документов и Пуховик в закрытом стационаре с неопознанной дрянью в крови. Это конец лицензии клиники и, скорее всего, уголовное дело на меня лично. Счёт получался такой, что вести его дальше не имело смысла.

С другой стороны были девять стариков, у которых к утру частота упадёт ниже тридцати, и мой барс. Считай не считай, Покровский, а ехать всё равно надо.

— Мих, — Саня сбавил ход. — Вон оно.

Мы ехали по разбитой дороге между двумя рядами гаражей, и в конце её, за поворотом, стоял тот самый бетонный забор с колючкой. Саня погасил фары и проехал ещё метров пятьдесят на габаритах, после чего встал за последним гаражом, в тени, так что от ворот нас не было видно.

Здание было то же, что на панораме, только ночью. Окна первого этажа были забраны решётками, а на втором было темно. Над крыльцом, под старой вывеской, в плафоне горела одна лампочка. У ворот стояла будка с окошком, и в окошке голубовато мерцал экран телевизора. Белый фургон стоял во дворе на том же месте, что и летом, у крыльца, задом к дверям.

— Охрана, — сказал Саня шёпотом, хотя до будки было метров семьдесят. — Мих, там охрана.

— Вижу. Один в будке. Внутри неизвестно сколько.

Я вышел из машины, обошёл её и открыл заднюю дверь. Взяв термосумку, я перекинул через плечо медицинскую сумку и застегнул куртку так, чтобы из-под неё виден был только воротник белого халата.

— Слушай, Шестаков. Я иду туда как курьер с пробами. Если через десять минут меня нет, ты идёшь следом. Если через десять минут меня нет и ты слышишь шум, ты тоже идёшь следом, но быстро. Если меня выведут под руки, ты звонишь Гольдману, вот номер, и говоришь ему всё как есть, с адресом.

— Мих, может, вместе пойдём? — Саня уже взялся за ручку двери. — Я тихо умею, отвечаю. Постою у тебя за спиной с умным лицом, как будто я грузчик при курьере.

— Двое курьеров с одной сумкой — это уже не курьеры. Десять минут.

Саня посмотрел на часы в телефоне и кивнул. Феликс молча сидел на заднем сиденье очень прямо и смотрел на меня круглыми жёлтыми глазами.

— В машине, Маркс, — сказал я ему.

— Так точно, — ответил Феликс.

Я закрыл дверь, придержав её коленом, чтобы не хлопнуть, и пошёл к будке вахтёра, держа термосумку перед собой на виду.

Вахтёр заметил меня шагов за двадцать и сдвинул в окошке стекло. Это был пожилой мужик в тельняшке под меховой жилеткой, с газетным кульком семечек на коленях. За его спиной в маленьком телевизоре шёл сериал про полицию, звук был приглушён до шёпота.

— Чего надо? — спросил он, сплюнув шелуху в кулак.

— Курьер, — сказал я и приподнял термосумку. — Пробы привёз.

Вахтёр прищурился, разглядывая сумку и меня.

— А ты тот, что опаздывал, что ли? — вдруг оживился он. — Тебя Палыч с одиннадцати ждёт, звонил мне уже два раза, спрашивал, не проехал ли.

— Тот самый, — кивнул я не задумываясь. — Заплутал в гаражах.

— Ну ты даёшь, — вахтёр покачал головой с сочувствием. — Иди давай, он там злой уже. Прямо в дверь и по коридору налево, вторая комната. Не заперто.

Он нажал кнопку под окошком, и в калитке рядом с будкой щёлкнул замок. Пока я её открывал, вахтёр уже задвинул стекло и снова повернулся к телевизору, где кого-то вели в наручниках.

Во дворе я прошёл мимо белого фургона и не удержался, глянул на номер. Номер был тот же. На крыльце я вытер ноги о мокрую тряпку, брошенную у порога, и открыл дверь.

Внутри пахло хлоркой. Коридор уходил вправо и влево, лампы дневного света горели через одну, и одна из горящих мигала. Я свернул налево. Первая дверь была закрыта, из-за второй, приоткрытой, на пол падал свет, и я услышал, как кто-то за ней активно дует на что-то горячее.

Я постучал костяшками по косяку и вошёл.

Комната была маленькая, с двумя столами и стеллажом, заставленным пустыми коробками из-под шприцев. За дальним столом сидел лысоватый мужчина лет пятидесяти в белом халате, с очками на лбу. На рукаве его халата, у плеча, была пришита круглая фиолетовая нашивка, и на ней голова змеи. Я задержал на ней взгляд, потом посмотрел ему в лицо.

За ближним столом, вполоборота ко мне, сидел парень в чёрной куртке охранника и ел лапшу из пластиковой коробки. На груди у него висела рация, а на рукаве была такая же нашивка, только вышитая хуже.

— Ну где тебя носит, — сказал Палыч, не вставая и протягивая руку. — Давай сюда. Сколько можно, я из-за тебя второй час тут сижу.

Я поставил термосумку на его стол. Открыв молнию, он заглянул внутрь и вынул штатив с моими шестью пробирками. Подняв одну к лампе, он покрутил её и опустил очки со лба на нос.