— Завтра утром я дома, — сказал я. — Саня привезёт.

— Утром ты будешь в клинике, я тебя знаю, — Олеся вздохнула. — Поешь. Там хоть что-нибудь есть?

— Сушки, — соврал я.

— Миш.

— Есть сушки, правда. В шкафу. Я сейчас поем.

Сушек в шкафу не было. После разговора я на всякий случай ещё раз проверил шкаф.

Ночь прошла ровно. Я сидел у стола с журналом и вставал к клеткам, слушая руками Ядра. К трём часам у енота линия перестала давать даже мелкие зубцы, и я стал подходить к нему каждые полчаса, как ко всем. Ветшев спал на стульях, не шевелясь, и один раз во сне сказал «тихо, тихо». Пчела сидела в садке и всю ночь смотрела то на него, то на меня.

Около шести Ветшев проснулся. Нашарив очки, он надел их и первым делом пошёл к еноту. Он сверил линию с журналом и долго молчал.

— Ровно, — сказал он.

— Ровно, — согласился я. — Лиса частила к вечеру, я ей сдвинул ступень на сутки. Остальные держат.

Ветшев пролистал журнал до моих записей и прочитал их от начала до конца, двигая губами. Почерк у меня был хуже, чем у него, но он не сказал ни слова.

— Илья, — сказал я. — Переходите к нам.

Он поднял голову от журнала.

— Куда к вам?

— В клинику. Фам-техом. Будете лечить у нас. Зарплату назначу, оформлю по диплому, без всякой ведомости. Этих, — я кивнул на клетки, — перевезём, когда встанут, вы сами скажете, когда. С ними и придёте.

Ветшев смотрел на меня долго, не мигая. Судя по его лицу, такого ему давно не предлагали. По ведомости он был лаборантом, и к клеткам его ставили как лаборанта.

— У вас звери, которые говорят, — сказал он.

— Говорят.

— Сыч ваш на меня протокол заведёт.

— Он на всех заводит. Привыкнете.

Он снова опустил глаза в журнал и, перевернув страницу назад, посмотрел на свой собственный почерк.

— Подумаю, — сказал Ветшев.

Саня приехал в половине восьмого, как и обещал, и два раза посигналил у ворот. Охранник во внедорожнике проснулся и посмотрел на него без любви.

Я оставил Ветшеву журнал с последними записями и показал ему садок на столе.

— Пчела останется с вами. Если что, она прилетит к нам.

Ветшев посмотрел на садок, потом на меня.

— Она тоже говорит?

— Вторые сутки.

Он хмыкнул и ничего не сказал. Пчела на веточке сложила крылья и устроилась поудобнее.

В седане было тепло и пахло собакой. Кувалда лежал на заднем сиденье, положив голову на лапы, и при виде меня застучал хвостом по обивке. Саня протянул мне через плечо бумажный стакан.

— Кофе. С заправки. Ты там ел вообще?

— Чай пил.

— Олеся мне вчера звонила, — сказал Саня, выруливая за гаражи. — Спрашивала, во сколько я тебя заберу. Я сказал, в семь. Опоздал на полчаса, ты ей не говори.

Я пил кофе и смотрел, как за окном светает над товарной станцией. Кофе с заправки был слишком сладкий, и мне он нравился.

Говорить я собирался дома, вечером, спокойно, после того как сам решу, какими словами. Но Саня сидел рядом, Кувалда дышал мне в затылок, и вечером могло быть уже поздно. Оттягивать такие разговоры я сам всегда запрещал другим.

— Сань.

— А?

— Я хотел извиниться.

Саня покосился на меня и снова уставился на дорогу.

— За что?

— За Кувалду. За тот раз, когда я тебя Шестаковым назвал. При всех.

Саня молчал. Потом он включил поворотник, хотя поворачивать было некуда, и выключил его обратно.

— Мих, ты чего? — спросил он с подозрением. — Ты заболел?

— Я выспался, — сказал я. — Позавчера. Сань, я серьёзно. Прогноз на Кувалду давал я. Что за неделю он привыкнет, говорил тоже я. Ошибся я, а сорвался на тебе. Ты тогда стоял ближе всех.

— Не, погоди, — Саня даже притормозил. — Погоди, Мих. Это я ж его упустил. Он у меня квартиру разнёс, я недосмотрел, он и ушёл. Я его потом по дворам искал. А потом ты акт подписывал, у тебя лицензия. Я думал, ты мне правильно тогда сказал. Я думал, это я перед тобой виноват.

— Ты передо мной не виноват.

— А кто тогда виноват?

— Я, — сказал я. — Я пообещал тебе, что за неделю будет нормально. А надо было говорить про месяц и предупредить, что он может разнести квартиру.

— Так я бы всё равно не поверил, — честно сказал Саня. — Я ж думал, он у меня через три дня шёлковый будет.

Кувалда за нашими спинами вздохнул и переложил голову с одной лапы на другую.

— Ну вот, — сказал я. — Значит, виноваты мы оба.

— Не, — Саня помотал головой. — Ну ты-то в чём? Ты ж его вылечил. Ты ему Ядро склеил, он у тебя круги по двору нарезал. Он без тебя бы до сих пор у бытовки сидел. А я его взял и в квартиру засунул, где ему развернуться негде. Я перед ним виноват больше.

— Ты его с боёв вытащил, — сказал я. — Без тебя его бы вообще не было.

— А ты лечил!

— А ты его по дворам искал!

Мы оба замолчали. Кувалда на заднем сиденье поднял голову и посмотрел на одного и на другого, решая, видимо, кто из нас первым даст ему что-нибудь съесть. Не дождавшись, он сунул нос в щель между сиденьями, нашёл там скомканную бумажку и, деловито прижав её лапой, начал жевать.

— Кувалда, это чек! — Саня обернулся и потянулся назад. — Это чек за бензин, Кувалда, мне его Толяну отдать надо!

Кувалда проглотил остаток чека и посмотрел честными глазами на Саню.

— Ну всё, — Саня развернулся обратно. — Ну всё. Толян меня убьёт. Толян сказал, бензин на мне, но чек показать.

— Скажешь, что чек съел пёс, — сказал я. — Это хотя бы правда.

Саня хмыкнул и засмеялся, а следом засмеялся и я, впервые за неделю, глядя, как Кувалда облизывается и снова лезет носом в щель между сиденьями, проверяя, не осталось ли там второго чека.

Когда отсмеялись, Саня вытер глаза рукавом и, сделавшись серьёзнее, сказал:

— Мих. Я тоже хотел сказать. Ну, тогда. Ты нормально всё сказал. Я не обижался. Ну, немного обижался. Но не на тебя.

— А на кого?

— На себя, — Саня пожал плечами. — Ну всё, проехали.

— Проехали.

Помолчав, он вдруг оживился.

— Слушай, я ж тебе главное не сказал! Я мужику с минивэном позвонил, как ты велел. Вчера, сразу. Он говорит, раз доктор сам приедет, придержит. Говорит, он других покупателей уже штук пять отшил. Мих, он говорит, ему главное, чтоб в хорошие руки. Ну, это он про машину, — добавил он, заметив, как я на него смотрю.

— Сколько придержит?

— Пока ты не посмотришь. Он сказал, сегодня-завтра, а потом уже всё, у него переезд.

Я допил кофе. В уме у меня снова сошлись миллион сто и сумма на счёте. Рядом сидел Саня, который держал одну руку на руле, а второй размахивал.

— Сегодня или завтра съезжу сам, — сказал я. — Посмотрю.

— Мих!

— Посмотрю, я сказал. Не куплю. И по дороге в клинику заедем в зоомагазин.

— Зачем?

Вместо ответа я показал большим пальцем через плечо, туда, где Кувалда доедал из щели последние крошки бумаги.

— Его надо кормить чем-то, кроме чеков.

Зоомагазин стоял на углу у рынка и открывался в восемь. Мы оказались в нём первыми покупателями. Продавец, молодой парень в зелёной жилетке, ещё раскладывал на прилавке ценники и при виде Кувалды, вошедшего на поводке впереди Сани, сделал шаг назад, к кассе.

— Он у нас спокойный, — сказал Саня.

— Угу, — сказал продавец, не выходя из-за кассы.

Корма для собак занимали целую стену. Саня пошёл вдоль неё уверенно и остановился у красных пачек с нарисованным куском мяса.

— Вот, — он похлопал по пачке. — Вот этот. С говядиной. Он его любит.

— Откуда ты знаешь, что любит?

— Я ему давал. Он ест.

— Он чек за бензин ест, — сказал я. — Это не значит, что он чек любит.

Я прошёл дальше по стене и с полки снял серую пачку, поменьше и подороже. На обороте мелким шрифтом был напечатан состав. Я прочитал его целиком. Корм был для крупных пород, с хондроитином и глюкозамином, без зерна. У Кувалды были воспалённые суставы после боёв и трещина в оболочке Ядра. Трещину мы закрыли, но лишний вес им был ни к чему. Говядина в красной пачке шла, судя по составу, на третьем месте, после кукурузы и пшеницы.