— Это к делу не относится, — отрезал Феликс и закрыл глаз.

Пуховик за это время не сдвинулся с полосы ни на сантиметр.

К обеду в стационаре собрались все, кто был в клинике, и Феликс решил, что это собрание.

Он перелетел с жерди на верх стеллажа, оттуда прошёл по краю до переноски Юрки и остановился над ней, глядя вниз. Переноска стояла на столе у окна. Юрка сидел внутри, зацепившись лапами за решётку, и левое крыло у него было прижато к боку, как я велел.

— Гражданин разведчик, — объявил Феликс. — Контрразведка объекта повторно рассмотрела ваш отказ. Отказ принят к сведению. Однако у трудящихся объекта имеется и другая организация. Профсоюз.

— Разрешите вопрос, — сказал Юрка.

— Разрешаю.

— Профсоюз — это часть или служба?

Феликс распушился и замолчал. Вопрос ему понравился, это было видно по тому, как он переступил с лапы на лапу.

— Профсоюз, — скрипуче начал он, — есть объединение трудящихся для защиты их прав перед лицом администрации. В данном случае перед лицом товарища главврача.

— Я перед лицом доктора сижу, — сказал Юрка. — Он меня зашил. Разрешите уточнить. Если я вступлю в профсоюз, мне придётся защищаться от доктора?

— В случае необходимости.

— Тогда это противоречит присяге, — твердо сказал Юрка. — Я дал слово доктору, что сижу и ем, что дают. Разрешите подумать до выздоровления.

Саня, сидевший на табурете у двери, хрюкнул в кулак. Ксюша закусила губу, чтобы не рассмеяться, потому что Феликс посмотрел на неё через плечо.

— Срок на раздумье — три недели, — постановил Феликс. — Вношу в протокол. Контрразведка и профсоюз ждут.

— Феликс, у тебя в профсоюзе Нюша, Паскаль да Пуховик, — заметил Саня. — Кто там ещё ждёт?

— Профсоюз многочислен, — отрезал Феликс. — Часть членов пока не знает, что они члены. Это вопрос агитации.

Я дал им договорить и подтянул табурет к столу с переноской. Пуховик, не вставая с полосы у плинтуса, повернул ко мне голову и проследил, куда я сел.

— Юрка, — сказал я. — У меня к тебе вопросы. Про задание.

— Слушаю, доктор.

— Человек на чердаке велел тебе найти в отлове тех, за кем не приходят. Сколько он велел найти? Одного, двух, всех?

— Всех, доктор. Сосчитать всех. Пункт третий. Сколько их, где сидят и когда их собираются усыплять.

— А как ты должен был ему доложить? Он тебе назначил место? Время?

Юрка помолчал. Крыло под решёткой шевельнулось. Я покачал головой, и Юрка прижал его обратно.

— Он сказал, что сам меня найдёт, — доложил Юрка. — Сказал, что я никуда не денусь. Что он знает, где я живу. Он знал, доктор, и где чердак, и что я умею говорить. Я тогда подумал, что это хорошо. Что меня знают.

— А что вы с ними должны были сделать? С теми, кого найдёшь?

— Ничего, доктор. Я ничего. Он сказал, что они будут знать, кому помочь.

За моей спиной Ксюша перестала шуршать курткой. Я повернулся к ней. Она стояла у стеллажа с бинтами и держала в руках рулон, который, по-моему, взяла просто чтобы было что держать.

— Ксюша, — сказал я. — Что на сайте у фонда написано, наверху? Ты мне читала.

— «Мы забираем тех, за кем никто не пришёл», — тихо сказала Ксюша.

— Вот.

В стационаре стало так тихо, что я услышал, как за стенкой гудит холодильник с препаратами. Саня смотрел то на меня, то на Ксюшу. До него доходило медленнее, чем до неё.

Картина складывалась. Змею с нашивки Ксюша на этой неделе нашла на сайте: это эмблема фонда «Вторая жизнь». Человек с такой нашивкой послал Юрку в отлов считать стариков, больных и слабых, за которыми никто не придёт. Фонд по договору забирает из отловов стариков, и после этого ни один из них не попадает в объявления о пристройстве.

Юрка был разведкой, а фонд приезжает после разведки с фургоном. Такую же нашивку Вэллор видел в памяти Феликса и Нюши, у клеток в том месте, откуда Феликса вывезли в коробке. Что это было за место, я до сих пор не знал.

— Мих, — сказал Саня. — Это что выходит? Они мышь послали, чтобы им посчитали, кого брать из отлова?

— Разрешите поправить, — сказал Юрка из переноски. — Меня послали как разведчика. Что я мышь, они тоже знали, но послали как разведчика.

— Выходит, так, — сказал я Сане. — Человека с улицы к клеткам в отлове не пустят, и ловцы его запомнят. Мышь в клетке никто не запомнит. Потому и мышь, Шестаков.

— А зачем им старые-то? Старые же никому не нужны. Их потому и не забирают.

— Вот это я и хочу узнать, — сказал я.

Я полез в карман куртки и достал листок Ксюши, первый, который она отдала мне на неделе. Он был сложен вдвое и успел протереться на сгибе. Ксюша записывала на нём пункты отлова по порядку, с номерами и тем, что ей там сказали. Шестым номером у неё шло: «пожилая женщина, Вторая жизнь забирает каждый вторник, на сайт старики не попадают», и ниже адрес пункта.

— Сегодня воскресенье, — сказал я. — Во вторник фонд приедет в шестой пункт.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша шагнула ко мне. — Давайте я…

— Нет.

— Я же ещё ничего не сказала!

— Ты хотела сказать «давайте я съезжу». Я тебе уже велел никуда не ездить, и это остаётся в силе. Они знают твой номер и знают, что ты из ветклиники. Не хватало ещё, чтобы они знали тебя в лицо.

Ксюша открыла рот, закрыла его и сплющила в руках рулон бинта. Спорить она не стала. По тому, как она поджала губы, было видно, что спор она отложила до удобного случая.

Я достал телефон и открыл фотографии. В ночь на среду, когда за Юркой приезжали двое из питомника, пока они у ворот разворачивались, я сзади снял их белый фургон, и задний номер попал в свет фонаря. Номер был виден целиком. Я посмотрел на него, на листок Ксюши и снова на номер.

Белый фургон без надписей приехал за летучей мышью, которая говорит вслух, через три часа после того, как она попала в отлов. Двое с бумагой от питомника знали, кого забирать и куда ехать. Юрку послал в отлов человек со змеёй на рукаве и обещал, что найдёт его сам.

Доказательства у меня никакого не было, только номер в телефоне и сложенный вдвое листок.

— Ты чего на номер смотришь? — спросил Саня.

— Думаю, — сказал я и убрал телефон. — Во вторник я поеду в шестой пункт.

— Один? — Саня встал с табурета.

— Во вторник, Шестаков. Это послезавтра. До послезавтра ещё доживи.

Вечером, когда Ксюша уехала домой, я сел в кабинете и набрал шестой пункт.

Гудки шли долго, я насчитал девять и уже собирался класть трубку, когда ответил пожилой женский голос, немного запыхавшийся.

— Отлов, слушаю.

— Добрый вечер. Меня зовут Михаил Алексеевич, я ветеринар, у меня своя клиника. На неделе вам звонила наша сотрудница, Ксения, спрашивала про стариков.

— Ой, — сказала женщина. — Девочка-то? Помню, помню. Такая вежливая, всё записывала. Вы её начальник, что ли?

— Начальник, — ответил я. — Она у меня ассистент. Со зверями ладит лучше меня, так что если она вам полчаса про старых собак рассказывала, там всё по делу.

— Хорошая девочка. Она мне потом ещё полчаса рассказывала, как за старыми собаками ходить, я внучке пересказала. А чего вы звоните-то, в воскресенье? У меня тут сегодня одна я на дежурстве.

— Вы Ксении говорили, что фонд «Вторая жизнь» забирает у вас стариков по вторникам.

— Ну. Каждый вторник, как штык. К одиннадцати приезжают.

— Сколько у вас сейчас стариков?

— Сейчас посчитаю, — сказала женщина, и я услышал, как она отодвинула стул. — Подождите, я в журнал гляну. Восемь… нет, девять. Девять, Пирата я забыла, его месяц назад привезли, с дачи выкинули. Старый совсем, морда седая.

— Девять, — повторил я. — Скажите, а их кто-нибудь осматривает перед тем, как фонд забирает? Ветеринар?

— Наш ветеринар по понедельникам, — женщина вздохнула. — Он смотрит, кто жив, кто нет, и пишет. А перед фондом никто не смотрит. Фонд же сам забирает, у них там, говорят, свои врачи.