— А можно я во вторник приеду утром и посмотрю их сам? До фонда. Бесплатно, — добавил я, потому что знал, что это слово в отловах любят. — Я врач, у клиники лицензия. Посмотрю, кому что нужно, напишу вам, если кого-то лучше не трясти в машине.

Женщина молчала. Я слышал, как она дышит в трубку и думает.

— А вам-то это зачем? — спросила она без подозрения, с простым любопытством. — Вы ж их всё равно не возьмёте. Их же никто не берёт.

— Я врач, — сказал я. — Мне надо, чтобы их довезли живыми.

— Ну приезжайте, — сказала она и, кажется, обрадовалась. — Приезжайте к девяти, я с девяти тут. Меня Нина Васильевна зовут. Я вам и чаю налью, у меня печенье есть.

Я поблагодарил, записал на листке «Нина Васильевна, девять» и положил трубку.

В фонд я звонить не стал. Номер, который Ксюша записала в автобусе, лежал у меня в кармане, и там ему было самое место.

Саня, разумеется, слушал под дверью. Я понял это, когда он вошёл, едва я закончил разговор.

— Мих, я с тобой во вторник.

— Нет.

— Мих, ну ты чего! — Саня подтянул ногой стул и сел на него верхом. — Ты один, а их там приедет сколько? Двое как минимум. Те же, может, что за мышью приезжали. Ты им один чего скажешь? А я хоть рядом постою, у меня вид внушительный.

— Вид у тебя внушительный, — согласился я. — Поэтому ты останешься здесь. Женщина из фонда знает, что Ксюша работает в ветклинике. Как называется клиника, Ксюша ей не сказала, но фонд, похоже, и без неё знает больше, чем ему говорят. Если во вторник, пока я в отлове, кто-нибудь от них придёт сюда, на пороге должен стоять ты. Потому что ты сможешь сообразить в случае чего и сообщить мне тоже не забудешь.

Саня открыл рот, собираясь спорить, но закрыл. Я увидел, что он представил себя на пороге клиники, а заодно и того, кто может на нём появиться.

— А приём кто ведёт?

— Кирилл, — сказал я. — Он во вторник выходит. И Любовь Степановна на записи. Справятся, там по записи шесть человек, я смотрел.

— А Ксюха?

— Ксюша на месте, ассистирует с Кириллом. И никуда не едет, — я посмотрел на Саню. — Ты за это тоже отвечаешь.

В дверь кабинета просунулась белая морда. Пуховик зашёл, не спрашивая, обогнул Санин стул и, ни на кого не глядя, улёгся мне на ноги под столом. Улёгся он основательно, всей тушей, так что встать, не потревожив его, я бы уже не смог.

«…ты куда… опять уедешь… я с тобой… ноги грею…»

Я наклонился и запустил пальцы в шерсть у него на загривке. Последние две недели я уезжал то в Броды, то на пункт к Павлу, то на пустырь, и каждый раз Пуховик либо ехал со мной, либо на весь вечер обижался. В Броды я ездил без него.

— Поедешь со мной, — сказал я. — Во вторник. В отлов.

«…поеду… с тобой…»

Пуховик фыркнул мне в колени, и на штанине у меня осталось несколько снежинок.

— Барса берёшь, а меня нет, — сказал Саня с горечью.

— Барс тоже имеет внушительный вид, — сказал я. — И в отличие от тебя, молчит.

Во вторник в восемь утра Юрка попросился со мной.

Попросился он по всей форме: дождался, пока я подойду к переноске с пипеткой, доложил, что крыло не болит, а потом сообщил, что задание у него не закрыто, а раз доктор едет в отлов, то разведчику положено быть на месте.

— Ты летать не можешь, — сказал я. — Шесть стежков. Если ты там дёрнешься, разойдутся все.

— Я не буду дёргаться, доктор. Я буду сидеть, где скажете. Разрешите доложить, зачем я нужен.

— Докладывай.

— Я слышал тех двоих в ночь на среду. Голоса. Вы их видели, а я слышал. Если это они, я узнаю.

Я посмотрел на него. Юрка сидел, вцепившись в решётку, и ждал. Довод был дельный. Юрка понимал это не хуже меня.

— Поедешь во внутреннем кармане, — сказал я. — Завёрнутый. Молчишь, пока я не спрошу. Если тебя кто-нибудь там увидит, отвечать за тебя будет клиника.

— Есть молчать, пока не спросят.

Я завернул его в чистую фланелевую салфетку из стерилизатора, оставив снаружи только голову, и опустил во внутренний карман куртки, на левую сторону, где он не мог попасть под ремень сумки. Через ткань я чувствовал, как часто у него бьётся сердце. Феликс наблюдал за этим с жерди с таким лицом, какое может сделать сова, когда у неё отбирают единственного подчинённого.

— Контрразведка остаётся без личного состава, — объявил он. — Протестую.

— У тебя остаётся Кувалда, — сказал я. — Он тоже личный состав.

Кувалда, лежавший у двери, услышал своё имя и стукнул хвостом по полу.

Такси пришло в половине девятого. Таксист увидел Пуховика, вздохнул и пошёл открывать заднюю дверь, ничего не спросив, из чего я заключил, что белых барсов он уже возил и что тариф для них просчитан у него в голове. Пуховик залез первым и лёг на пол.

Шестой пункт стоял на окраине, в конце длинной улицы между гаражами и складом стройматериалов. Это был бетонный забор с калиткой, за ним одноэтажный кирпичный корпус и двор с вольерами под навесом. У калитки висела табличка с часами работы, и время на ней было замазано и написано заново от руки.

Нина Васильевна оказалась маленькой полной женщиной в пуховом платке поверх рабочей куртки. Она открыла калитку, не дожидаясь звонка, и увидев Пуховика, тут же отступила на шаг.

— Батюшки. Это ж барс!

— Это мой, — сказал я. — Он смирный. Пуховик, поздоровайся.

Пуховик подошёл к Нине Васильевне и, обнюхав ей валенки, чихнул. На валенках остались снежинки. Нина Васильевна посмотрела на них, потом на барса и засмеялась.

— Смирный, — сказала она. — Ну пойдёмте, доктор, покажу вам моих. Чаю потом налью.

Под навесом стояли в ряд железные вольеры, двенадцать штук. Девять были заняты. Нина Васильевна шла вдоль них и называла каждого по кличке. Клички, судя по всему, давала она сама.

— Это Пират, с дачи, я вам говорила, старый совсем, а они его на зиму бросили. Это Найда, лайка, она у нас пятую неделю, кличку я дала. Это Граф, кот, его в подъезде нашли, ох и важный. Это Тимоха…

Я начал с Пирата. Это был крупный пёс, рыжий с чёрным, с совершенно седой мордой и мутными от катаракты глазами. Он лежал на подстилке и, когда я открыл вольер, приподнял голову и постучал хвостом. Я присел рядом и навёл браслет.

[Вид: собака, беспородная, эфирная линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 3 — Сила 2 / Ловкость 2 / Живучесть 3 / Энергия 8 — Состояние: стабильно]

Я перечитал цифры. Сила и ловкость у Пирата были по возрасту, как у старой собаки с больными суставами и катарактой. Живучесть тоже. А энергия стояла восемь при третьем уровне. Такую энергию на третьем уровне я видел у молодых рабочих собак, которых каждый день гоняют на тренировках. У старика с седой мордой Ядро с годами садится вместе с остальным телом, и энергия падает первой.

Я положил ладонь Пирату на грудь. Ядро под рёбрами било ровно и сильно, ударами молодой собаки. Тело вокруг него было старое, с жёсткими рёбрами и сухой кожей, а Ядро в нём работало, как в трёхлетке.

«…руки тёплые… пахнет большим зверем… полежу…»

— Полежи, — сказал я ему и закрыл вольер.

Дальше я пошёл по порядку. Найда, старая лайка с отвисшим брюхом, держала Ядро второго уровня, и энергия у неё стояла как у самого молодого кобеля, какого я лечил этой осенью.

Граф, кот лет пятнадцати, ворчал на меня из угла, и Ядро у него под ладонью билось чаще моего пульса. С каждым следующим вольером я всё меньше удивлялся и всё больше считал.

Виды и уровни у них были разные, от первого до четвёртого, а лет каждому было больше десяти. Ядро у каждого из девяти было сильнее, чем у зверя этого возраста бывает вообще.

Пуховик ходил за мной от вольера к вольеру и каждого обнюхивал через решётку. У вольера Графа он остановился и долго нюхал, а потом лёг на бетон и положил голову на лапы, глядя на кота. Граф перестал ворчать.

— Нина Васильевна, — сказал я, закрыв последний вольер. — Скажите, фонд всех стариков забирает? Подряд?