Саня подумал и кивнул.
— А Любовь Степановна?
— Воскресенье. Любовь Степановна дома.
— А Феликс?
— Феликс будет на шкафу и будет молчать.
— Протестую, — сказал Феликс с жерди.
— Принято к сведению.
Саня ушёл в приёмную доедать гречку. Я допил чай, вымыл кружку и пошёл к дальней стене.
Вэллор не спал. Я понял это, когда оказался от него в трёх шагах: он открыл глаза и снизу посмотрел на меня, положив голову на передние лапы.
Я сел на пол рядом с ним, спиной к стене. Пуховик пришёл следом и лёг мне на ноги, головой к дракону.
— Артур звонил, — сказал я.
«Я знаю. Он мне сказал раньше, чем тебе. Днём».
Я хмыкнул. Между ними был канал, которого у меня с Вэллором не было, и через этот канал новости шли быстрее любого телефона.
— Значит, ты знаешь, что завтра в девять.
«Знаю».
— И что ты думаешь?
Вэллор помолчал. Он вообще мало говорил, и паузы у него были длинные, но пустыми они никогда не были.
«Там будет просторно, — сказал он. — Здесь я лежу и слышу, как вы все ходите на цыпочках. Мне это не нравится».
— Мы ходим на цыпочках, чтобы тебя не нашли.
«Я знаю. Поэтому мне это не нравится. Вы ходите на цыпочках из-за меня».
Я не нашёлся, что ответить. Я положил ладонь ему на шею, на тёплую чешую, и мы посидели так. В боксе в углу зашуршала Нюша. Она подобралась к самой решётке и спросила шёпотом, обращаясь ко мне, хотя смотрела на дракона:
— Михаил Алексеевич. А он правда завтра уедет?
— Правда, Нюша.
Нюша подумала.
— Я его боюсь, — сказала она честно. — Но мне будет его не хватать. Это странно.
«Я тебя пугал не нарочно», — сказал Вэллор, и сказал это, судя по тому, как Нюша отпрянула от решётки, ей одной.
Нюша постояла, потом снова подошла к решётке.
— Я знаю, — сказала она. — Всё равно спасибо.
Вэллор закрыл глаза. Я посидел ещё, пока Пуховик у меня на ногах не начал похрапывать, потом осторожно выбрался из-под него и встал.
У двери стационара я обернулся. Вэллор лежал у стены, вытянув хвост вдоль плинтуса, и в первый раз за всё время, что он у нас прожил, мне захотелось, чтобы до девяти утра было подольше.
* * *
В воскресенье утром на улице стоял густой холодный туман. Дома напротив я из окна приёмной видел только до второго этажа. Лучшей погоды для такого переезда нельзя было и заказать. Я пришёл к восьми, Саня не уходил со вчерашнего вечера. До девяти мы успели выпить по две кружки чая, ни о чём толком не поговорив.
Ровно в девять к клинике подъехал серый фургон без надписей. Он развернулся на пустой улице, сдал задом к крыльцу и встал, прижавшись бортом почти к самым перилам. Из кабины вылезли двое, водитель и второй, коренастый, постарше, и, не глядя по сторонам, начали вытаскивать из кузова свёрнутый брезент и алюминиевые дуги.
Дверь в приёмную открылась, и вошёл Горай. На плече у него, свернувшись, лежала Искорка и смотрела на меня одним приоткрытым глазом. Следом за ним в приёмную вкатился Живчик и сразу полез обнюхивать Кувалду.
— Миша, — Горай протянул руку.
Я её пожал. Ладонь у него была сухая и жёсткая, а пожатие такое, что я после него пошевелил пальцами, проверяя, все ли на месте.
— Сейчас приведу, — сказал я. — Он знает, что ты приехал. Он и вчера знал раньше меня.
— Он всегда знает раньше, — сказал Горай.
Я пошёл по коридору к стационару и уже у двери услышал за спиной, как Саня вылетел из подсобки.
— Артур! — заорал Саня на всю приёмную. — Ты почаще бы к нам заезжал! Тут же у нас столько всего, ты не представляешь!
— У нас тоже кое-что было, — сказал Горай. Голос у него был довольный.
Потом, услышав со шкафа в приёмной шорох крыльев, я понял, что Феликс молчать не будет. Я остановился у двери стационара и стал слушать.
— Товарищи! В то время как мировой империализм в лице корпоративных Синдикатов сжимает костлявую руку на горле трудового народа, мы не должны расслабляться! Бдительность, товарищ Горай, бдительность! Пролетариат не дремлет!
— И тебе доброе утро, Феликс, — сказал Горай.
Покачав головой, я толкнул дверь стационара.
Вэллор уже стоял. Он стоял посреди стационара, на всех четырёх лапах, сложив крылья вдоль спины, и смотрел на дверь. Он ждал меня.
— Пора, — сказал я.
«Я знаю».
Он пошёл к двери. Я придержал её, и Вэллор прошёл мимо меня в коридор. Его когти тяжело и мерно стучали по кафелю. Юрка в переноске повис на столике на решётке головой к двери и, когда Вэллор проходил мимо, сказал вслед:
— Счастливого пути. Спасибо за осмотр.
Вэллор не остановился и не повернул головы, но шаг у него стал мягче.
В приёмной Пуховик уже кружил вокруг Горая. Он тёрся о его ноги, потом бросил Горая и обнюхал Живчика. Живчик в ответ радостно залаял. Когда Искорка спрыгнула с плеча Горая на пол, они втроём закрутились посреди приёмной, каждый по-своему: Пуховик фыркал снежинками, а Искорка выпустила мыльный пузырь, который Пуховик тут же поймал носом и чихнул. Все трое были знакомы и встрече радовались. Кувалда наблюдал за этим из-под стойки, не вылезая.
Потом в дверях коридора появился Вэллор, и приёмная притихла. Пуховик сел, а Живчик перестал лаять и прижался к ноге Горая. Феликс на шкафу сложил крылья и закрыл клюв.
Горай шагнул навстречу. Вэллор остановился напротив него и издал тихий низкий рык, от которого у меня загудело в груди. Горай положил ладонь ему на лоб и так и стоял, ничего не говоря.
Я подошёл и встал сбоку, погладил Вэллора по шее.
— Я к тебе скоро приеду, — сказал я. — Навещу.
Низкий и спокойный голос прозвучал у меня в голове. По тому, как Горай поднял голову, я понял, что он слышит то же самое.
«Я сам скажу тебе, когда меня навестить, Покровский».
Я вздрогнул. Сказано это было без обиды и без холода, ровно, как он говорил всегда, но меня это всё-таки задело. Когда я посмотрел ему в глаза, обида прошла. Он просто назначал время сам, как взрослый.
— Хорошо, — сказал я. — Я понял. Когда придёт время.
— Пора, — сказал Горай.
— Коридор? — я взялся за ручку двери.
У Горая в кармане пиликнул телефон. Он посмотрел на экран.
— Готово. Поставили.
Я распахнул обе створки входной двери. От крыльца к кузову фургона шёл плотный тёмно-зелёный тент на дугах, глухой, без единой щели, и от ветра его бока чуть колыхались. В конце тоннеля, в кузове, горели две лампы.
Вэллор шагнул в полумрак. Под высоким тентом Вэллор прошёл до самого кузова, не пригибая головы. Там его ждала гидравлическая платформа. Водитель стоял у пульта в глубине кузова. Увидев дракона, он замер с поднятой рукой и простоял так, пока Горай не крикнул ему из дверей: «Поднимай!» Тогда он нажал кнопку, платформа дёрнулась и с жужжанием подняла Вэллора в кузов. Изнутри стенки были обшиты серыми листами. Я догадался, что это экранировка.
Водитель захлопнул тяжёлые створки и задвинул засов. Потом, не говоря ни слова, вылез и вместе с коренастым принялся снимать тент.
Горай повернулся ко мне и протянул руку второй раз. Искорка вскарабкалась ему по ноге на плечо и, устраиваясь там, фыркнула в сторону Пуховика. Пуховик тонко и жалобно заскулил, совсем по-щенячьи, и Живчик у ног Горая заскулил следом, почти так же.
— Спасибо тебе, Миша, — сказал Горай. — За всё, что ты для него сделал.
— А как я мог по-другому? — сказал я. — Удачи вам, Артур. Береги его. И себя береги.
Горай кивнул и помолчал. Было видно, что он хочет рассказать что-то ещё и прикидывает, стоит ли сейчас. На неделе я пролистал в телефоне новость про один из Синдикатов, короткую, без подробностей, и, глядя на Горая, понял, что эта новость имеет к нему самое прямое отношение. Спрашивать я не стал. Захочет, расскажет сам.
— И тебе удачи, — Горай усмехнулся. — Будем на связи.
Когда он вышел и прыгнул в кабину к водителю, фургон тронулся и через десять метров пропал в тумане. Я ещё какое-то время слышал мотор, пока и он не стих.
