Листок Ксюши всё это время лежал у меня в кармане халата.

В субботу приём шёл до двух. Когда за последней хозяйкой закрылась дверь, я снял халат, переложил листок в карман куртки и пошёл в стационар.

Пуховик лежал на своём пледе у батареи и жевал угол пледа. Увидев, что я одеваюсь, он перестал жевать и поднял голову.

«…уходишь… опять…»

— Ухожу, — согласился я. — Поедешь со мной?

Плед выпал у него из пасти.

«…я?.. охраной?..»

— Охраной.

Пуховик встал так быстро, что задел батарею плечом, и уже стоял у двери, когда я ещё только застёгивал куртку. Кувалда, лежавший у стойки, поднял на него голову и опустил обратно.

Такси я вызвал из приложения и в комментарии написал «со мной крупная собака». Снежный барс это, строго говоря, не собака, но водители на слово «барс» не приезжают, это я уже выучил. Приехал немолодой таксист на серой машине, посмотрел на Пуховика, потом на меня и тоже сказал, что это не собака.

— Не собака, — признал я. — Но смирный и привитый. Двести сверху.

— Триста, — сказал таксист.

— Двести пятьдесят. С карты.

Таксист вздохнул и открыл заднюю дверь. Пуховик залез первым и лёг на пол, аккуратно, не задев сиденья, и всю дорогу смотрел на меня снизу вверх.

Кирпичный переулок оказался тупиком за товарной станцией. С одной стороны тянулись гаражи, с другой бетонный забор промзоны. Там, где по моему листку должен был стоять дом семь, переулок упирался в пустырь.

— Подождите минут десять, — попросил я. — Я только посмотрю и назад.

— Десять подожду, — таксист оглядел забор и гаражи. — Больше не буду, хоть за ваши двести пятьдесят, хоть за триста. Место мне не нравится.

Место и мне не нравилось. Пустырь зарос сухим бурьяном по колено, в бурьяне валялись покрышки. У забора стоял ржавый ларёк с закрытыми ставнями, тот самый, со снимка, и перед ним разлилась та самая лужа, которая, судя по всему, тут ежегодно.

Седьмого дома здесь не было, как и любого другого. Таблички тоже не было. На заборе кто-то написал краской из баллончика короткое слово, но к фонду оно отношения не имело.

Я обошёл ларёк кругом. Ставни были заперты на навесной замок, замок заржавел так, что его не открывали, наверное, несколько лет. Задняя стенка ларька прогнила снизу. Я присел и посмотрел в щель, но внутри было темно, и разглядел я только пустые ящики и битое стекло.

Пуховик тем временем занимался своим делом. Обнюхав покрышки, он вышел к луже и потрогал воду лапой. Вода оказалась мокрой. Ему это не понравилось. Когда он подержал над ней лапу, у края лужи побелело и по воде пошла тонкая корка льда. Пуховик потрогал корку, убедился, что держит, и прошёлся по луже из конца в конец, оставив на льду цепочку следов.

«…мокрое было… теперь твёрдое… я молодец…»

— Молодец, — сказал я. — Теперь у них в офисе каток.

Пуховик подошёл к ларьку, сунул морду в щель под задней стенкой и долго нюхал.

«…кошки ходили… давно… мышей нет… скучно тут…»

Следов колёс у ларька не было, людских следов тоже. Адрес для сайта фонда выбрали с умом: на карте он попадает в серое пятно, а на месте оказывается пустырём, куда никто не поедет проверять. Фонд не хотел, чтобы его нашли.

Я сфотографировал пустырь вместе с ларьком, хотя зачем, толком не объяснил бы и себе. Фотографии номеров фургона с ночи среды до сих пор лежали у меня в телефоне без дела, теперь к ним добавился пустырь.

— Пошли, охрана, — сказал я. — Тут нечего охранять.

Пуховик напоследок обнюхал покрышку и затрусил к такси. Таксист увидел на луже лёд со следами лап, ничего не сказал и всю обратную дорогу поглядывал на меня в зеркало.

Ехали молча. Пуховик лежал на полу и время от времени выдыхал на коврик облачко холода, отчего коврик белел по краям. Я сидел и думал, что Ксюша сделала больше, чем я ей поручал, а нашли мы с ней вдвоём ровным счётом одну лужу.

К клинике мы подъехали в начале седьмого, когда уже стемнело. С карты у меня ушло девятьсот восемьдесят рублей вместе с надбавкой за барса. Пуховик выпрыгнул из машины первым и, не дожидаясь меня, побежал к двери.

Саня дежурил. Он сидел за стойкой и ел из контейнера гречку с котлетой, которую ему с вечера оставила Люба, и при виде нас отставил вилку.

— Мих, вы где были? Пуховик, ты где был? Ты чё такой довольный?

— Каток строил, — сказал я. — Потом расскажу.

— Ты мне всё «потом» говоришь.

— Потому что «потом» у нас не кончается.

Я разделся и прошёл в стационар. Феликс сидел на жерди, и Юрка, судя по голосам, только что закончил докладывать ему о своём самочувствии. Феликс явно мысленно записывал доклад и хмыкал.

— Товарищ главврач, — проскрипел он, увидев меня. — Новый жилец докладывает, что ему лучше, и просит разрешения выйти на патрулирование стационара. Пешком. Я как контрразведка возражаю. Патрулировать здесь буду я.

— Юрка сидит, — сказал я. — Феликс патрулирует. Все довольны.

— Есть сидеть, — сказал Юрка из переноски.

— Неравноправие, — заметил Феликс, но без настоящего возмущения.

Телефон зазвонил, когда я наливал себе чай. На экране стояло «Артур».

— Миша, привет, — Горай начал без предисловий, как всегда. — Завтра мы готовы. Убежище достроено, защита стоит. Давай на воскресенье. Можем пораньше.

Я поставил кружку на стол. Мы с ним говорили об этом уже несколько недель, и всё это время я ждал звонка. Теперь, когда он позвонил, я поймал себя на том, что не очень рад.

— Привет, Артур. Хорошо. Подъезжай с утра, — я посмотрел на дальнюю стену стационара. Вэллор лежал там, вытянув хвост вдоль плинтуса, и, кажется, спал. — Только твои люди понимают, что дракона нельзя никому показывать? Ты им доверяешь?

— Как себе, — твёрдо сказал Горай.

Феликс за моей спиной откашлялся.

— Товарищи! В час, когда мировой империализм…

Я прикрыл трубку ладонью и посмотрел на Феликса. Феликс замолчал, но клюв так и не закрыл.

— Это Феликс, — сказал я в трубку. — Не обращай внимания. Тогда в девять. Жду. У меня никого не будет, только Саня. Он надёжный, ты знаешь. Только вот что…

Я замолчал. Перед клиникой шла улица, напротив стояли дома с окнами на наше крыльцо, и по выходным там с утра гуляли с собаками. Дракона не спрячешь под пледом и не проведёшь по тротуару под видом крупной собаки.

— Подгоняй машину прямо к главному входу, — сказал я. — Вплотную к дверям. И нужен коридор от дверей до кузова, закрытый. Чтобы с улицы никто ничего не увидел.

— С коридором решим, — сказал Горай. — Не первый раз.

— Не первый раз ты дракона возишь?

— Не первый раз решаю, — усмехнулся он. — До завтра, Миш.

Он отключился. Я постоял с телефоном в руке и положил его на стол рядом с кружкой.

Саня стоял в дверях стационара. Давно ли он там стоит, я не заметил.

— Это Артур? — спросил он. — Мих. Это за Вэллором?

— За Вэллором. Завтра в девять.

Саня помолчал. Потом вошёл, сел на табурет и уставился на дальнюю стену.

— Насовсем?

— Насовсем. У Артура для него место построено. Большое, закрытое, с защитой. Здесь ему тесно, Саня, ты сам видишь. Он за фальшстену уже не помещается, лежит на полу у стены, и каждый раз, когда в приёмной чужой человек, мы молимся, чтобы он не поднял голову и не стукнул хвостом.

— Он и не ходит, — сказал Саня. — Он умный.

— Умный. Тем более ему у Артура будет лучше.

— Ну да, — Саня шмыгнул носом. — Ну да, понятно. Просто привыкли же. Он мне вчера сказал, что я неправильно котлету ем. В голову прямо. Я ем, а он мне: ты неправильно ешь. Я ему: а как правильно? А он: целиком. И всё. Я потом весь вечер думал, как это целиком.

— Завтра в девять ты здесь. Только ты и я. Ксюше пока не говори, я ей сам скажу, когда он уедет.

— Почему?

— Потому что Ксюша захочет попрощаться, а прощаться она будет вслух и со слезами, на крыльце, под тентом. А нам на крыльце нужна тишина.