Пчела села Смолиной на костяшку указательного пальца и поползла вниз, к ногтю. Феликс видел это с карниза: пчела шла медленно, останавливаясь после каждого шага. Палец у Смолиной дёрнулся. Во сне дежурная разжала пальцы и подложила ладонь под щёку.

Ручка покатилась по столу.

Паскаль, всё это время стоявший у самой двери на задних лапах, дёрнулся за ручкой и хвостом сбил с тумбочки у входа пустой стакан. Стакан ударился о графин, тот качнулся, и звон в тишине ночной клиники вышел такой, что Феликс на карнизе распушил перья.

Ручка докатилась до края стола и упала на пол.

Смолина подняла голову, не открывая глаз. Повернув лицо в другую сторону, к стене, она поправила под щекой ладонь и снова уснула. Стакан, лёжа на боку, ещё немного покачался.

Пчела вылетела из-под лампы и опустилась на карниз рядом с Феликсом.

— Ручка на полу, — доложила она. — Под столом, у левой ножки, колпачком к стене. Дежурная спит. А шум был не мой.

— Вижу, — проскрипел Феликс.

Спланировав вниз, он подобрал ручку клювом и вернулся в клиентскую. Паскаль пришёл следом, стараясь держаться у стены.

— Товарищи, — Феликс положил ручку на тумбочку рядом с садком. — Комендатура заносит в протокол. Задание полностью выполнено. Объект изъят без пробуждения дежурной. Шум в ходе операции произвела единица хамелеон, самовольно присоединившаяся к операции. Ручка приобщается к делу как вещественное доказательство.

— Я страховал, — сказал Паскаль.

— Ты звенел.

— Я страховал звеня! Это разные вещи!

— Решение, — Феликс даже не повернул головы в его сторону. — Вылет к Ветшеву разрешён. Без сопровождения. Задача: посмотреть, как Ветшев и его звери, и до рассвета вернуться. В контакт не вступать. Если Ветшеву плохо, сразу возвращаться, комендатура будет решать, будить ли главврача.

— Поняла, — сказала пчела.

— А ты вернёшься? — не отходя от садка, спросила Нюша.

— Вернусь, — ответила пчела. — Я маленькая, меня не видно. Я уже говорила.

— Паскаль, форточка.

Паскаль, вздохнув на всю клиентскую, полез по шторе вверх. Отодвигать шпингалет он умел лучше всех, потому что тренировался по ночам на кухонном шкафчике Любови Степановны, где хранились сушки. Форточка открылась, и с улицы в комнату потянуло холодом.

— Разрешите хотя бы проводить до угла, — Юрка подался вперёд с карниза. — До угла и обратно. Я покажу, где поворот на станцию. Это займёт четыре минуты.

— Отклоняется. У тебя крыло зашито. Дорогу доложишь отсюда.

— От клиники на товарную станцию, — с готовностью начал Юрка. — Там вдоль путей до гаражей. Между гаражами проезд, в конце проезда забор с воротами. За воротами зал.

— Запомнила, — сказала пчела.

— А проводить хотя бы до угла? Три минуты. Крыло исправно функционирует.

— Юрий, — Феликс посмотрел на него снизу вверх. — Ты под подозрением. Подозреваемые не провожают. Подозреваемые висят.

Юрка повернулся к стене.

Покружив под потолком, чтобы привыкнуть к холодному воздуху, пчела вылетела в форточку. Нюша подошла к окну и смотрела на улицу, пока там было на что смотреть. Феликс вписал в протокол время вылета: два часа семь минут. Юрка висел на карнизе носом к стене и до утра больше ничего не сказал.

Проснулся я сам, без будильника, и долго не мог понять, что меня разбудило. Потом понял: меня разбудило то, что я выспался.

Будильник Олеся выключила ещё с вечера, пока я чистил зубы, и никому об этом не сказала. На кухне стояла тарелка с сырниками, накрытая другой тарелкой, а под ней лежала записка: «Ешь сидя». Я съел три сырника сидя, а четвёртый на ходу, в прихожей, натягивая ботинок, и записку на всякий случай сунул в карман, чтобы потом сказать, что выполнял.

Голова была ясная. За последнюю неделю я успел забыть, какой она бывает, и всю дорогу до клиники с интересом прислушивался к себе. Глаза не жгло. Вывеску аптеки на углу я прочёл с первого раза, не перечитывая. Молодому телу хватило десяти часов сна, чтобы вернуть всё, что оно брало взаймы, без процентов.

В клинике было тихо. Слишком тихо для утра, когда в стационаре живут сова-химера, говорящий хамелеон и свинка, у которой на любое утро есть вопрос.

Смолина сидела за столом в ординаторской, уже в халате, умытая и собранная, и разглядывала лист замеров. Перед ней лежали ещё три таких же. На меня она посмотрела коротко и по-деловому.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич. В два, в четыре и в шесть все ровные. Найда в четыре просыпалась, поела каши, легла обратно. Пирата я послушала дополнительно, у него ритм чистый.

— Спасибо, Екатерина Андреевна. А сами как?

— Сама нормально, — она отложила лист и нахмурилась. — Вы ручку мою не видели? Синяя, с колпачком.

— Не видел. А что, других нет? В стаканчике штук пять лежит.

— Странно. Я её в руке держала, — Смолина приподняла лист замеров, заглянула под него и под соседние. — Дальше я уже другой ручкой писала, из стаканчика. А свою не нашла. Под столом посмотрела, на тумбочке посмотрела. Как бы кто из зверей не стащил.

— Может, в карман сунули.

— Я не сую ручки в карман, — отрезала она таким тоном, что больше про карман я не заикался. — Я, кажется, задремала ночью. Минут на десять, не больше. Когда я проснулась, на боку у двери лежал стакан.

Она сказала это ровным голосом, как сдают смену, и всё-таки на меня не смотрела. Для Смолиной уснуть на дежурстве было примерно то же, что для Петровича перепутать пробирки. Я решил, что выговаривать ей не за что, и заодно подумал, что вчера домой отправляли меня, хотя ей отдых был нужен ничуть не меньше.

— Десять минут, когда в шесть все ровные, это не проступок, — сказал я. — Идите спать. Вечером вы мне нужны свежей.

— Я ещё…

— Екатерина Андреевна.

Смолина перевела взгляд с меня на лист, потом обратно и встала. Куртку она надела у двери, сумку взяла со стула. Уже на пороге она обернулась.

— Если найдёте ручку, положите на стол.

— Положу. Синяя, с колпачком, я запомнил. Идите, Екатерина Андреевна.

Она ушла. Я дождался, пока в приёмной хлопнет входная дверь, и пошёл в стационар.

Звери были на местах, все до одного и все подозрительно смирные. Пуховик спал в своём углу, вытянув лапы. Паскаль сидел на шкафу, держа хвост колечком, и так старательно смотрел в потолок, что сомнений не оставалось: он ни при чём. Нюша лежала на подстилке, положив пятачок на копытца, и при моём появлении закрыла глаза. Юрка висел на прутьях клетки, в которой его держали под арестом, хотя дверца была открыта, и висел он ко мне спиной.

Феликс сидел на верхней полке. Под ним, на краю полки, лежала синяя ручка с колпачком.

Остановившись, я уставился на ручку, а Феликс на меня.

— Главврач, — выпрямляясь, проскрипел он. — Докладываю. Ночь в стационаре прошла без происшествий. Личный состав находился на местах. Старики спали. Дежурная несла службу.

— А ручка?

— Вещественное доказательство.

— Чего?

— Несения дежурной службы.

Нюша у меня за спиной открыла один глаз и тут же его снова закрыла. Паскаль, не меняя позы, стал чуть розовее.

Я хотел спросить, о каком деле идёт речь, если ночь прошла без происшествий, но из клиентской донёсся голос, и я его не узнал.

— Доктор, можно я доложу? У меня быстрее.

Голос был женский, негромкий и очень отчётливый. Говорили из-за двери, со стороны тумбочки у окна. Никого из людей в клинике, кроме меня, не было, все звери сидели передо мной, а Пуховик спал, да и вслух никогда не говорил.

Пришлось выйти в клиентскую.

На тумбочке у окна стоял садок-инсектарий. Крышка была закрыта неплотно, со щелью на ширину пальца. Пчела сидела на веточке и смотрела на меня.

Говорящих зверей у меня в клинике хватало, и после Юрки я был уверен, что удивить меня в этом смысле уже нечем. Пчела удивила. Пока я стоял и переваривал услышанное, в голове сами собой перебирались версии. Ядро у неё окрепло после операции, это я видел сам. Имплант давил на что-то, что отвечает за речь, только у пчелы такого места быть не должно. Ни одна версия не годилась. Я наклеил на всё это бирку «разобраться позже».