Сергей поднялся, поправил пиджак. Внутри всё сжалось от груза ответственности — это был его первый настоящий политический экзамен в новой должности.

— Вопросов нет, Алексей Дмитриевич. Выезжаю на место для подготовки пунктов приема.

Работа в приёмной группе на вокзале Горький-Московский превратилась для Сергея в сплошной, невыносимый марафон. Потоки людей, сходящих с эшелонов, казались бесконечными: измученные, растерянные, в старых ватниках и потертых армейских шинелях. Будучи всего лишь инструктором райисполкома, Сергей из-за экстренности ситуации фактически сравнялся по обязанностям с главой района — на его подписи замыкались и направления на работу, и ордера на расселение.

Сергею хотелось оставаться человеком. Он помнил наказ Проскурина — «повернуть экономику к человеку», как требовал Берия. Смирнов пытался поговорить почти с каждым, вникнуть в судьбу, разузнать, какая у кого специальность. Но разорваться было невозможно, а в созданной группе принудительно соседствовали самые разные ведомства.

Главный конфликт разгорелся с сотрудниками МВД. Милицейское начальство, привыкшее за долгие годы к полному контролю над спецконтингентом, почему-то решило, что их главнее в этой группе нет. Они действовали по старинке — жестко и бездушно. Всех прибывших они огульно, пачками отправляли в старые, полуразрушенные барачные дома на дальние окраины города, подальше от центра, мотивируя это «безопасностью и контролем».

Сергей же яростно доказывал обратное. Он, как бывший заводской мастер, понимал: человеку после лагеря нужна опора.

— Зачем вы его на край географии суёте? — ругался он в прокуренном вокзальном кабинете с капитаном милиции. — Он слесарь шестого разряда! Ему нужно дать удобное место жилья, пусть в стареньком доме, но поближе к заводу, чтобы он до проходной за десять минут доходил, а не три часа на подножке трамвая висел! Он работать должен, пользу приносить, а не злиться на советскую власть в ваших гетто!

Несколько дней Сергей пытался решить этот вопрос миром. До хрипоты спорил, переписывал адреса в ордерах, воевал за каждую приличную комнату в рабочих кварталах. Милицейское начальство лишь цедило сквозь зубы: «Ты, Смирнов, в оперативной работе не смыслишь, сопли тут распустил».

Наконец, в один из вечеров, уставший до полусмерти Сергей не выдержал. Хлопнув ладонью по столу, заваленному анкетами, он прямо глянул в глаза хмурому капитану МВД:

— Всё, шабаш. Завтра утром я лично доложу Проскурину о вашем самоуправстве. Алексей Дмитриевич быстро вам объяснит, чьи приказы сейчас в приоритете — исполкомовские или ваши циркуляры!

Сергей ушел, громко хлопнув дверью. Он вернулся домой поздно, когда за окнами уже стояла глухая горьковская ночь. Сил не было даже на то, чтобы поужинать. Он лишь заглянул в детскую — Колька крепко спал, раскинув руки, на щеке отпечатался след от подушки.

Сергей только присел на диван в большой комнате, как вдруг в тишине квартиры раздался резкий, требовательный звонок в дверь. На часах было начало двенадцатого.

Полина, уже сменившая платье на ночную сорочку, испуганно выбежала из спальни. На цыпочках Сергей подошел к прихожей, повернул тяжелый замок. На лестничной площадке стояли двое в гражданских пальто, но с характерной выправкой, а за их спинами маячил тот самый вокзальный капитан милиции.

— Товарищ Смирнов? — сухо спросил один из пришедших, предъявляя раскрытое удостоверение. — Вам придется проехать с нами. Вы обвиняетесь в саботаже государственных мероприятий по расселению и подрыве оперативной работы органов внутренних дел.

Внутри у Сергея всё заледенело. Эпоха Берии принесла послабления в налогах и дешевый ситец, но маховик государственной машины, если ты вставал у него на пути, по-прежнему работал без сбоев. Слово «саботаж» в 1955 году все еще пахло расстрельной статьей.

Сергей медленно повернулся, чтобы взять пиджак. Позади него, прижавшись спиной к косяку, стояла Полина — вся белая, как полотно, не в силах вымолвить ни слова от подступившего к горлу ужаса. Из детской комнаты доносилось лишь ровное, безмятежное дыхание маленького Кольки, который еще ничего не знал о том, как хрупко счастье в их новой, красивой исполкомовской квартире.

Спустя годы Сергей вспоминал этот случай как огромное, невероятное везение, какое выпадает человеку один раз в жизни.

Как выяснилось позже, в тот самый поздний вечер Лаврентий Берия в Москве принимал дежурный доклад по оперативной обстановке в крупных промышленных центрах. Штампованная, зловещая формулировка времён 30-х годов — «саботаж государственных мероприятий» — зацепила его взгляд. Берия, строивший новую систему, где партия была отодвинута от управления, а упор делался на строгую государственную целесообразность, терпеть не мог старых ведомственных интриг. Сначала он хотел просто позвонить в Горький первому секретарю обкома, чтобы на месте разобрались и дали по шапке ретивым чекистам. Но, поразмыслив минуту, решил сам на месте посмотреть, что происходит в ключевом оборонном регионе страны. Он вызвал Богдана Кобулова (теперь министра МВД) и Всеволода Меркулова (министра госбезопасности), и уже через час их правительственный СИ-47 взял курс на Горький.

Сергей всего этого, конечно, не знал. Сидя в камере, он думал, что не сможет сомкнуть глаз от липкого, удушливого страха. Он был один в четырех стенах. Но нервное перенапряжение последних дней и бесконечная круговерть лиц на вокзале взяли своё — крутя в голове события этого сумасшедшего дня, Сергей сам не заметил, как провалился в глубокий, тяжелый сон без сновидений.

Разбудил его резкий, металлический лязг засова. Сергей вздрогнул и вскочил с нар. Судя по ярким лучам солнца, пробивавшимся сквозь узкое зарешеченное окно, время приближалось к обеду.

Его вывели из изолятора. Идти пришлось совсем недалеко — внутренняя тюрьма управления находилась там же, в самом центре города, на Малой Покровской, 1. У Сергея, разумеется, не было никакого опыта заключенного, но даже его гражданский ум улавливал: всё вокруг происходило как-то «неправильно». Обычных подследственных под конвоем не водят так вежливо, да и целый майор вряд ли стал бы лично конвоировать рядового инструктора райисполкома. Майор шел чуть впереди, не оборачиваясь и спокойно кивая встречным сотрудникам.

Наконец они остановились перед массивной дубовой дверью. Майор коротко постучал, распахнул её, и Сергей шагнул внутрь.

В просторном кабинете у него глаза разбегались от обилия людей в расшитых золотом милицейских и военных мундирах. Здесь стоял бледный начальник горьковского управления, переминались с ноги на ногу московские чины с генеральскими погонами. Но на их фоне сильнее всего бросался в глаза невысокий, плотный человек в круглых очках, одетый в строгий гражданский мундир министерского покроя. Он сидел во главе стола, лениво перебирая какие-то бумаги.

Это был Берия.

Лаврентий Павлович поднял взгляд, внимательно, с легким прищуром осмотрел вошедшего Сергея сквозь стекла пенсне и негромко, с характерным грузинским акцентом, произнес:

— Присаживайтесь, товарищ Смирнов. Расскажите нам подробно все события от момента вашего назначения на последнюю должность. Как вы людей принимали, как с МВД спорили. Без протокола. Говорите как есть.

Сергей, с трудом сглотнув вставший в горле ком, сел на край стула и начал говорить. Он рассказывал про эшелоны, про квалифицированных слесарей и токарей, которых милиция пыталась запереть на глухих окраинах, про то, что рабочему человеку нужна близость к заводу, а не озлобленность на власть в гетто. Берия слушал молча, подперев подбородок рукой. Лишь дважды он задал несколько коротких, уточняющих вопросов по поводу логистики горьковского транспорта и пропускной способности общежитий автозавода.

Когда Сергей закончил, Берия задумчиво кивнул самому себе головой, словно окончательно утвердившись в какой-то своей мысли. Затем он перевел ледяной взгляд на замершего у стены начальника горьковской милиции, но ничего ему не сказал. Вместо этого он подозвал того самого майора, что привел Сергея: