Татьяна улыбнулась, покачивая головой, и принялась раскладывать по тарелкам дымящуюся, только что вынутую из духовки томленую картошку с домашней свининой. Из школы прибежала растрепанная от ноябрьского ветра Галинка —семиклассница, уже по-взрослому серьезная, с тугой косой. Она с ходу сбросила пальто и прильнула к радиоприемнику:

— Ну что, самолеты уже летели? Пропустила?

— Летели, Галя, летели! — восторженно зашептал Сережка. — Такой гул стоял, аж «Звезда» наша задрожала!

Александр поднялся, подошел к окну. За стеклом Привольск жил своим праздничным, неспешным днем. Улицы были припорошены свежим снежком, на столбах развевались красные флаги, а из местного ДК уже доносились звуки баяна — поселок готовился к вечернему гулянью. Налог на землю отменен, колхозы окрепли, магазины полны — людям было праздновать легко и радостно.

Старший брат вернулся к столу, налил себе стопку домашней, чистой как слеза наливки на смородиновом листе и посмотрел на светящуюся шкалу «Звезды-54», где были написаны названия далеких городов. Внутри у него было спокойно. Там, в Москве, под кумачовыми знаменами стоял его младший брат в погонах МГБ, оберегая этот тихий советский покой. А здесь, на горьковской земле, рос маленький Сережка, и небо над ними было чистым, надежным и навсегда мирным.

Для новоиспеченного майора госбезопасности Сергея Григорьевича Смирнова эта заграничная миссия в Объединенную Германию образца 1957 года — пик его карьеры и одновременно колоссальный риск. Новые погоны с одной большой майорской звездой, полученные досрочно за спасение программы МиГ-19 на Горьковском заводе, обязывали к предельной хватке.

Как опытный инженер-практик, Смирнов прекрасно понимал железное правило: никакие микропленки и копии чертежей, присланные агентурой, не заменят личной верификации у чертежной доски и натурного осмотра машины в сборочном цеху. Документацию могли умышленно исказить на одну цифру в допусках сплавов — и в Союзе турбина пошла бы вразнос.

Подготовка и сам процесс проверки на месте в Германии были обставлены по всем законам чекистской конспирации:

На Лубянке Смирнову выписали полный комплект «вписочных» документов. На время командировки он перестал быть майором КГБ.

Главный специалист технического отдела Министерства авиационной промышленности СССР (МАП).

Гражданский заграничный паспорт, командировочное удостоверение МАП, служебная легенда с детальным знанием структуры министерства на случай, если немецкие коллеги решат проверить его через свои каналы. На нем был добротный гражданский костюм, пошитый в ателье ХОЗУ КГБ, и те самые папиросы «Казбек», которые он курил, стараясь не демонстрировать чисто чекистские привычки.

Прибыв на объединенный авиазавод (например, в Дрезден или Мюнхен, где ковался проект Baade 152 или новые узлы для реактивных двигателей), Смирнов сразу включил режим дотошного советского инженера. Немецкие конструкторы ожидали увидеть типичного советского чиновника-номенклатурщика, но Сергей Григорьевич удивил их с первых минут.

Смирнов часами просиживал в закрытом архиве КБ вместе с немецкими ведущими инженерами. Обладая профильным образованием и опытом Горьковского завода № 21, он лично сверял тепловые расчеты междвигательного пространства и спецификации жаропрочных титановых сплавов.

Немецкие специалисты с уважением переглядывались, когда этот «министерский чиновник» безупречно читал их синьки (чертежи) и делал точные замечания по поводу углов атаки лопаток компрессора. Смирнов искал технологические нестыковки: он должен был убедиться, что передаваемая документация полностью соответствует реальному производственному циклу, а не является устаревшей версией.

Самый ответственный момент — визит в сборочный цех (эллинг), где укутанный в строжайшую секретность стоял опытный образец новейшего реактивного лайнера. Вокруг Смирнова крутились не только немецкие директора, но и «негласники» из 7-го управления КГБ, обеспечивавшие периметр безопасности от агентов ЦРУ.

Смирнов лично поднялся по стремянке к мотогондолам самолета. Ему нужно было увидеть, как именно немцы решили проблему термоизоляции, которая так мучила советский МиГ-19.

Он простукивал обшивку, осматривал качество заклепочных швов на титановых лонжеронах и проверял компоновку топливных магистралей. Его инженерный взгляд фиксировал каждую деталь: как проложены кабели управления, защищена ли гидравлика, как устроена кабина пилотов с передовой электроникой от Telefunken.

Только когда Смирнов лично убедился, что металл соответствует бумаге, а машина полностью готова к циклу испытаний, он сделал незаметный кивок стоявшему неподалеку сотруднику советского торгпредства (тоже офицеру КГБ под прикрытием). Это означало: «Чертежи чистые, машина соответствует. Даю добро на шифрованную отправку груза в Москву».

Вечером того же дня, уставший, но удовлетворенный майор Смирнов сидел в номере местного отеля. Перед ним стояла бутылка хорошего немецкого пива (или рижский бальзам из личных запасов), а в блокноте были зашифрованы тезисы для финального рапорта Серову и Берии: советская авиация получала технологии, которые выводили её на абсолютное первое место в мире.

Тот факт, что за плечами Сергея Григорьевича Смирнова была не только Горьковский политех, но и трехмесячные ускоренные курсы при Высшей школе МГБ/КГБ, в корне менял дело. Старые зубры на Лубянке недаром «лепили из него опера»: они дали ему базу. Он умел профессионально «колоть» взглядом, вычислять хвосты наружки, знал основы вербовки и, главное, обладал обостренной чекистской паранойей.

Этот оперативно-технический сплав и спас майора Смирнова, когда на дрезденском заводе Flugzeugwerke Dresden против него развернули изящную, но смертельно опасную провокацию.

Шел третий день верификации. Сергей Григорьевич в своем сером министерском костюме работал в изолированном углу сборочного эллинга, прямо у крыла опытного образца реактивного лайнера. Вокруг звенели пневматические молотки, пахло керосином, канифолью и разогретым металлом. Немецкие рабочие в синих комбинезонах монтировали топливную систему.

К Смирнову подошел Ганс Вебер — ведущий немецкий инженер по электронике, сухопарый мужчина лет пятидесяти с цепким взглядом, который до этого очень услужливо разворачивал перед Смирновым схемы прицелов Telefunken.

— Господин Смирнов, — тихо, на чистом русском произнес Вебер, наклоняясь над разложенной на верстаке калькой. — Я вижу, как глубоко вы копаете. Вы ищете узлы сопряжения автоматики с навигацией? На официальных синьках, что вам дало руководство, не хватает трех критических листов. Их засекретило наше министерство по требованию... западных партнеров. Но я сочувствую вашей стране.

Вебер воровато оглянулся и быстрым, отточенным движением фокусника вытащил из-за пазухи куртки плотный плоский конверт из непрозрачной бумаги.

— Здесь оригинальные спецификации волноводов РЛС. Снимите микропленку сегодня ночью в отеле. Завтра вернете мне. Мне ничего не нужно взамен, это ради науки.

У обычного гражданского инженера в этот момент затряслись бы поджилки от радости: в руки идет чистейшее золото, за которое на Лубянке дадут Орден Ленина. Но у Смирнова внутри мгновенно сработал «тумблер», вбитый на курсах спецшколы.

«Слишком гладко. Слишком вовремя. Мужчина до жути инициативен», — пронеслось в голове майора. Экономическая контрразведка учила: инициативный инициатор без финансового или идеологического крючка — это в 99% случаев подстава под выдворение и международный скандал, чтобы сорвать весь контракт. За углом цеха наверняка уже стояла полиция нейтральной Германии или агенты ЦРУ с фотокамерами.

Смирнов даже не взглянул на конверт. Его лицо превратилось в каменную маску, а голос приобрел ту самую ледяную чекистскую тональность, которой он осаживал бракоделов на Горьковском заводе.

— Господин Вебер, — Смирнов демонстративно заложил руки за спину. — Вы, кажется, перепутали меня с кем-то. Я — официальный представитель Министерства авиационной промышленности СССР. Мы закупаем у вашей фирмы только ту документацию, которая утверждена межправительственным соглашением Берии-Гротеволя. Попытки подсунуть мне неучтенные документы я расцениваю, как провокацию с целью сорвать сделку.