— Послушай меня, Колька. Когда мы станцию «Бамбук» в КБ собирали, у нас первые полгода схемы горели одна за другой. Лампы взрывались, частота плыла, американцы на испытаниях нас вчистую глушили. Мне тогда тоже хотелось всё бросить и уйти в простые чертежники. Но если бы мы тогда отступили — наша «семерка» сейчас бы в океане рыбок кормила, а не Америку в узде держала. Характер, сын, он как сталь — его сначала в печи жгут, а потом о холодную воду бьют. Твой лед в «Динамо» — это твоя закалка. Степан Васильевич кричит не потому, что ты ему не нравишься, а потому, что видит в тебе стержень. Завтра я сам с тобой на коробку съезжу, посмотрим со стороны, где ты баланс теряешь. Понял меня?

Коля шмыгнул носом, глядя в серьезные, уверенные глаза отца-полковника. На душе у мальчишки постепенно отпускало. Обида и усталость отступали перед этой спокойной, нерушимой отцовской силой.

— Понял, пап, — тихо ответил Коля и сел на кровати. — Давай коньки проверим. Мне кажется, левое лезвие заваливается.

— Вот это другой разговор, — улыбнулся Сергей, поднимаясь. — Иди, ужинай, мать там твои любимые сырники приготовила. А коньками я сам займусь. Доведем до ума.

Январское утро в Привольске наступало неохотно, увязая в глубоких заволжских сугробах. Улицы городка, укрытые плотным пушистым снегом, едва освещались редкими желтыми фонарями. По широкой, аккуратно расчищенной тракторами центральной улице вместе шли две фигуры — тоненькая, легкая Галинка и статная, строгая Татьяна. Мать и дочь. Издалека в одинаковых теплых платках и зимних пальто их вполне можно было принять за подружек.

Они всегда выходили вместе. Татьяне нужно было успеть к семи утра на дежурство в районную больницу, а шестнадцатилетней Галинке — к первому уроку в школу.

В этой новой реальности, которую развернуло над страной прагматичное правительство Берии, жизнь в провинции обрела совершенно иную, уверенную скорость. Татьяна шла по хрустящему снегу и думала о том, как поразительно изменилась её собственная судьба. Еще несколько лет назад, в начале пятидесятых, она была вполне довольна своей тяжелой работой санитарки — была бы копейка в доме, да дети сыты. Но реформы, вдохнувшие жизнь в медицину и давшие больницам новое оборудование, заставили её подняться. Сначала она выучилась на медсестру, а теперь ей и этого казалось мало.

Татьяна продолжала упорно повышать квалификацию. Больница Привольска теперь получала такие сложные аппараты и медикаменты из Москвы, что старых знаний медсестры катастрофически не хватало. Вечерами, когда Сережка засыпал, Татьяна садилась у лампы с толстыми медицинскими справочниками, готовясь к весенним зачетам в Горьком. Она хотела соответствовать этой новой, сильной эпохе, где ценился только высший профессионализм.

— Мам, смотри, опять метель начинается, — Галинка поглубже спрятала нос в пушистый воротник цигейкового пальто, придерживая под мышкой тугую, перевязанную ремнем стопку школьных учебников.

— Ничего, Галочка, добежим, — улыбнулась Татьяна, поправляя дочке сползший платок. — Ты главное на уроках не отвлекайся. Как у тебя с немецким?

При упоминании немецкого глаза девчонки мгновенно блеснули из-под заиндевевших ресниц.

— Ой, мам, я вчера до полуночи сидела! Дядя Сережа из Москвы такую посылку прислал — чудо просто!

Дядя Сергей, слов на ветер не бросал. Помня свой осенний кухонный разговор с братом Сашей, он через ведомственную библиотеку и закрытые распределители раздобыл для племянницы сокровище. В Привольск пришла тяжелая посылка, а в ней — не скучные советские школьные хрестоматии, а настоящие книги на немецком языке. Там были и романы Гёте, и современные технические журналы по легкой промышленности ГДР, и даже иллюстрированные каталоги оборудования лейпцигских выставок.

Для Галинки эти пахнущие хорошей иностранной типографской краской страницы стали настоящим окном в огромный, манящий мир. Читать в оригинале, продираясь сквозь сложные готические шрифты и технические термины, было трудно, но девчонка занималась самообразованием с поистине смирновским упрямством. Она знала: дядя Сережа обещал помочь с Текстильным институтом в Москве, но всю черновую работу — выучить язык до идеала — она должна сделать сама здесь, в Привольске.

Они дошли до перекрестка, где дорога расходилась: направо, к кирпичному двухэтажному корпусу больницы, и налево — к освещенным окнам школы.

— Ну, беги, инженер-технолог, — ласково подтолкнула её Татьяна. — Вечером проверишь у Сережки буквы, ладно? А я после смены приду, вместе твой немецкий посмотрим, покажешь, что дядя прислал.

— Хорошо, мамочка! Удачного дежурства! — звонко крикнула Галя и быстро побежала в сторону школы, крепко прижимая к себе книги.

Татьяна постояла секунду, провожая дочь взглядом, а затем повернулась и уверенным шагом пошла к больничному крыльцу. Впереди был трудный рабочий день, но в душе у нее была абсолютная, звенящая уверенность в завтрашнем дне своих детей.

Июль тысяча девятьсот шестьдесят второго года дышал плотным, тягучим зноем. Горьковский аэропорт Стригино бурлил утренней суетой. На перроне, залитом раскаленным асфальтом, пахло керосиновой гарью, нагретым металлом и согретыми луговыми травами, доносившимися со стороны Оки. В этой альтернативной реальности, где Совмин сделал ставку на скорость и внутреннюю логистику, гражданская авиация развивалась стремительно. Стригино уже обзавелся новеньким, сверкающим стеклом терминалом, а у посадочных переходов выстроились серебристые красавцы-лайнеры.

Галинка превратилась в семнадцатилетнюю статную девушку с упрямым смирновским взглядом и аккуратной челкой. Сердце у неё колотилось где-то в районе горла. Рядом отец, Саша, бережно придерживал тяжелый фибровый чемодан, где поверх скромных привольских платьев лежали те самые московские методички и зачитанные до дыр немецкие журналы. Галя ехала покорять столицу.

К посадочному знаку мягко подкатил новенький, только что запущенный в серийное производство турбореактивный Ту-124 — гордость советского авиапрома. Его хищный, стремительный силуэт с двигателями, упрятанными в корень крыла, обещал доставить пассажиров в Москву всего за какой-то час.

Внутри салона пахло свежим пластиком и дорогой кожей кресел. Когда лайнер, взревев турбинами, легко оторвался от горьковской полосы и ушел в синее июльское небо, Галинка прильнула к иллюминатору. Земля внизу превратилась в лоскутное одеяло из ухоженных колхозных полей, лент шоссейных дорог и строящихся заводов. На высоте десяти тысяч метров, под мерный, убаюкивающий гул двигателей, страх отступил. Осталось только звенящее предвкушение большой жизни.

Аэропорт Внуково встретил их столичным размахом и шумом. Едва Галя и Саша сошли по трапу на перрон, как Галинка зажмурилась от яркого московского солнца.

У выхода из депутатского зала, выделяясь среди курортной толпы строгим серым костюмом и безупречной выправкой, их уже ждал Сергей.— Приехали, инженеры! — Сергей широко улыбнулся, шагнул навстречу и крепко, по-медвежьи обнял брата, а затем бережно поцеловал раскрасневшуюся Галю в щеку. — С прибытием в столицу. Ну, Галина Александровна, Текстильный институт ждет?

— Ждет, дядя Сережа! — звонко ответила Галя, стараясь казаться взрослой.

— Ну, тогда по коням. У Полины уже обед стынет.

У вокзальной площади их ждала служебная, спецсборки «ГАЗ-13» — черная номенклатурная «Чайка», прикрепленная к ведомству Смирнова. Водитель-сержант МГБ мгновенно перехватил чемодан, и машина, мягко шурша шинами по раскаленному гудрону, рванула в сторону центра.

Москва шестьдесят второго года поражала воображение. Это был город-триумф прагматичной модернизации. От Внуково по Киевскому шоссе «Чайка» шла на стремительных восьмидесяти километрах в час. За окнами проносились новые, утопающие в зелени жилые кварталы — Берия строил дома прочно, из добротного кирпича, без хрущевской спешки и панельной тесноты. Столица была чистой, умытой утренними поливальными машинами и невероятно просторной.