— Тут один кандидат, — Славский подался вперед. — Леонид Костандов. Сорок шесть лет. Мужик — кремень. Я его по Северодонецку знаю. Он химию чувствует, как собственную жену. Дай ему волю и союзный бюджет — он тебе через пять лет весь Союз полимерами завалит. И с немцами из Круппа он уже на одном языке разговаривает.

Берия откинулся на спинку кресла. Его взгляд стал жестким, испытующим.

— Твои кадры из Средмаша, Ефим, молодые директора КБ… Они потянут министерства? Партократы ведь будут зубами грызть, пытаться вернуть всё назад через свои профсоюзные комитеты.

Славский жестко усмехнулся, и в его глазах блеснул огонек того самого конармейца, который когда-то брал Перекоп:

— Не вернут, Лаврентий. Мои ребята выросли в закрытых городах. Они привыкли отвечать головой за каждый миллиграмм плутония. У них психология другая. Для них авторитет — это не тот, кто громче всех кричит «Ура!», а тот, у кого реактор работает без аварий, и ракета летит точно в цель. Мы с тобой построили Спецкомитет как государство в государстве. Теперь мы просто масштабируем его на всю страну.

Берия молча смотрел на зеленую лампу. В его голове складывался четкий пазл. Гагарин летал в космос, советско-немецкие автобусы бороздили дороги Крыма, а в МГУ на физфак шла учиться молодежь, которая уже не знала, что такое страх перед ночным стуком в дверь.

— Хорошо, Ефим, — тихо сказал Берия, закрывая папку. — Готовь указы. Завтра подпишем. Пускай молодые берут руль. А мы с тобой… мы побудем у них за спиной. Пока спина держит. Чтобы ни одна партийная тыловая крыса не посмела вставить им палки в колеса.

Славский поднялся, крепко пожал сухую руку Берии и пошел к выходу. На пороге он обернулся:

— Знаешь, Лаврентий… Мне почему-то кажется, что эти мальчишки с логарифмическими линейками построят такое будущее, о котором мы с тобой даже в чертежах подумать боялись.

Берия остался один. Он подошел к окну, глядя на огни ночной Москвы, и впервые за много лет спокойно улыбнулся. Машина, которую он запустил в 1953 году, работала без сбоев.

Дмитрий Устинов вошел в кабинет Берии стремительным шагом, на ходу расстегивая тяжелое зимнее пальто. На нем был строгий гражданский костюм, но держался он как прирожденный маршал индустрии. На его столе в Министерстве оборонной промышленности горел свет по 18 часов в сутки — этот человек не умел отдыхать с 1941 года.

— Вызывал, Лаврентий? — Устинов присел к столу, сразу достав из папки чертежи новой твердотопливной ракеты. — По ПВО Москвы закрыли периметр, немцы из Цейсса прислали оптику для систем наведения, все узлы стыкуются.

Берия поднял руку, останавливая его:

— Подожди ты со своими ракетами, Дима. Сядь, чай попей. Ракета твоя никуда не улетит. Я о другом хочу поговорить. Мы с Маленковым и Славским решили: в следующем году я официально передаю оперативное управление Совмина Кириллину. Старею, Дима, мотор пошаливает.

Устинов замер, внимательно вглядываясь в усталые глаза своего старого шефа:

— Кириллин? Умный мужик. Но партийные волки его сожрут, Лаврентий. Он академик, а не боец. Как только ты уйдешь в тень, Косыгин из своего профсоюзного угла или Шелепин из комсомола попробуют поднять обкомы.

Берия тихо, зловеще рассмеялся и постучал пальцем по столу:

— Не сожрут, Дима. Потому что за спиной у Кириллина будешь стоять ты. Ты возглавишь Совет Обороны. Вся оборонка, весь космос, Минсредмаш Славского и МГБ будут подчиняться тебе напрямую. Ты будешь держать щит и меч. Кириллин кормит и одевает страну, открывает заводы с итальянцами и немцами, а ты — держишь порядок. Потянешь?

Устинов помолчал, в его глазах отразился огонек зеленой настольной лампы. Он вспомнил эвакуацию сорокового года, вспомнил, как они с Берией с нуля создавали советский радар и атомную бомбу.

— Потяну, Лаврентий, — жестко ответил Устинов, закрывая папку. — Ты меня знаешь. У меня на заводах партийные секретари строем ходить будут, если дело потребует. Кириллин пускай строит свои институты и артели, а безопасность я ему обеспечу. Железную.

Берия удовлетворенно кивнул. Последний элемент системы встал на свое место. Два титана — один гражданский, другой военный — были готовы принять наследство.

Первая тренировка на Малой арене «Динамо» встретила Колю колючим январским ветром и ослепительно белым, жестким, как гранит, льдом. Стемнело рано. Вокруг открытой коробки гудели мощные прожекторы, выхватывая из темноты клубы пара, валившие из ртов двух десятков пацанов.

Коля стоял у деревянного бортика, чувствуя себя неуклюжим медведем. Отец, как и обещал, модернизировал его форму: под плотные шерстяные рейтузы Полина вшила толстые войлочные наколенники, а Сергей лично вырезал из легкой фанеры дополнительные щитки на голени. Выглядело это громоздко, но полковник Смирнов, затягивая сыну коньки в раздевалке так, что пальцы немели, сухо бросил: «Главное не фасон, Николай. Главное — кости сберечь».

— Ну-ка, повзводно, на лед шааа-гом марш! — рявкнул тренер, Степан Васильевич, бывший фронтовой разведчик. На нем были огромные овчинные рукавицы, а на груди поверх форменной куртки «Динамо» блестел свисток.

Коля сделал первый шаг по льду и тут же, потеряв равновесие, с глухим стуком рухнул на задницу. Лед оказался не таким, как во дворе на Кутузовском — здесь он был срезан до зеркального блеска и не прощал малейшей валкости.

— Встать, Смирнов! — долетел сквозь гул прожекторов зычный голос Степана Васильевича. — В хоккее задница — не опорный элемент! На полусогнутых иди! Ровняй голеностоп!

Следующий час превратился для четвероклассника в сплошной круговорот падений, ушибов и синяков. Тренер не давал спуску. Мальчишек заставляли бегать спиной вперед, закладывать крутые виражи, тормозить «плугом», поднимая фонтаны ледяной крошки. Коля падал, расшибался, больно бился локтями о деревянный борт, но каждый раз под суровый окрик тренера поднимался, стирая рукавицей злые слезы со щек. Он видел, что другие пацаны, особенно те, кто постарше, катаются уверенно и зло, и упрямый характер не позволял ему сдаться и заскулить.

Домой на Кутузовский проспект они возвращались по-разному.

В те дни, когда у Коли, наконец, начинал получаться сложный вираж или когда Степан Васильевич перед всем строем скупо бросал: «Уже лучше, Смирнов, голова работает», мальчишка буквально летел домой. Он влетал в квартиру веселый, разрумянившийся от мороза, с порога взахлеб рассказывая маме, как он «подсек» шайбу или как ловко увернулся от подножки.

Но бывали и другие дни. Дни, когда Коля приходил совершенно упавшим духом. Ноги гудели от усталости, на коленях под войлоком наливались сизые синяки, а на тренировке ничего не получалось — коньки разъезжались, клюшка валилась из рук, а Степан Васильевич перед всеми отчитал за «сонную игру». В такие вечера Коля молча сползал по стенке в прихожей, разувался и уходил к себе в комнату, уткнувшись носом в подушку. Ему казалось, что лед «Динамо» — это чужая, слишком жестокая крепость, которую ему никогда не взять.

В один из таких трудных вечеров в комнату тихо вошел отец.

Сергея Григорьевича сейчас временно поглотила кабинетная работа на Лубянке. Берия требовал жесткого контроля над анализом телеметрии и созданием новых шифровальных систем, поэтому полковника пока не дергали в далекие командировки к Тихому океану или на полигоны. Но у этой кабинетной рутины был один огромный плюс — Сергей почти каждый вечер был дома и мог по-настоящему общаться с сыном.

Полковник сел на край Колькиной кровати. От него пахло хорошим табаком и служебными бумагами. Он молча положил свою большую, мозолистую ладонь инженера на подрагивающее плечо сына.

— Что, Николай, лед нынче твердый попался? — негромко, без усмешки спросил Сергей.

— Пап… я больше не пойду, — глухо пробурчал Коля в подушку. — У меня ничего не получается. Мальчишки смеются. Тренер кричит. Я медленный…

Сергей вздохнул, убрал руку и жестко, но бережно повернул сына к себе за плечо.