Смирнов повесил трубку и повернулся к Янгелю. Конструктор смотрел на него, и на его измученном лице впервые за долгое время появилась слабая, но торжествующая улыбка. Полковник подошел к нему и крепче прежнего пожал руку. Они выстояли. На краю пропасти, под прицелом собственной системы, они заставили эту упрямую технику покориться.

Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца ослеплял блеском хрустальных люстр и белизной мраморных пилонов, на которых золотом были высечены имена георгиевских кавалеров. Но сегодня здесь чествовали кавалеров совсем другой, невидимой войны — создателей советского ракетно-ядерного меча.

Михаил Янгель стоял у высоких окон, выходящих на Москву-реку. На его строгом гражданском костюме непривычно тяжело покоилась только что приколотая Золотая Звезда Героя Социалистического Труда и орден Ленина. Конструктор выглядел уставшим, но в его глазах больше не было того затравленного, смертного отчаяния, с которым он три месяца назад чертил схемы в закрытом спецбюро МГБ.

— Поздравляю с высшей наградой Родины, Михаил Кузьмич. Вам идет это золото.

Янгель обернулся. К нему подходил полковник Сергей Смирнов. Сегодня он впервые за всё время их знакомства был в парадном мундире. Ровные ряды золотого шитья на обшлагах, безупречная выправка. Но взгляд инженера-чекиста оставался прежним — спокойным, проницательным и оценивающим.

Конструктор невольно окинул взглядом грудь полковника. Смирнов не любил выставлять награды напоказ, но сегодняшний кремлевский протокол обязывал. Рядом с новеньким орденом Ленина за Р-16 у Смирнова красовались награды, которые говорили знающему человеку гораздо больше любых слов.

Янгель, выросший в оборонной системе, мгновенно считал этот безмолвный формуляр:

Орден Красного Знамени — за сложнейшие специальные оперативные задания.

Орден Красной Звезды — за личное мужество и безупречную службу в технической разведке.

И чуть в стороне, на лацкане, особый повод для гордости любого чекиста — серебряный щит с наложенным золотым мечом и надписью: «Почетный сотрудник госбезопасности». Знак касты, которой Берия доверял самые деликатные и страшные тайны империи.

— Спасибо, Сергей Григорьевич, — Янгель крепко, по-мужски пожал руку полковнику. — Без вашей... хладнокровной экспертизы этого золота на мне бы не было. Скорее, свинец в подвалах. Я это помню.

Смирнов едва заметно улыбнулся, слегка повернувшись так, чтобы их разговор не уловили крутившиеся поблизости чиновники из Совмина.

— Не скромничайте, Михаил Кузьмич. МГБ умеет заставлять работать, но думать за вас мы не можем. Физику в чертежах исправляли вы, а не мои оперативники. Лаврентий Павлович сегодня в хорошем расположении духа. Когда он подписывал указы, то сказал, что ваше КБ утерло нос американцам на полгода раньше расчетов.

В этот момент по залу прошел легкий гул — в дверях показалась фигура Берии в окружении членов Президиума. Пенсне вождя хищно блеснуло в свете люстр, он благосклонно кивнул в сторону ракетчиков, но подходить не стал, давая ученым и военным возможность отметить триумф в своем кругу.

— Что теперь, Сергей Григорьевич? — тихо спросил Янгель, глядя на бокал шампанского в своей руке. — Особый режим с КБ снят, но чертежи Р-16 уже ушли на серийные заводы. Нам дали свободу. Но надолго ли?

Смирнов посмотрел на конструктора сквозь стекла своих часов, затем перевел взгляд на Георгиевский зал.

— Свобода в нашем деле — понятие относительное, Михаил Кузьмич. Вы же понимаете, что отпускать вас далеко никто не собирается. Вы — стратегический ресурс. Для вас «шарашка» закончилась, но Спецуправление МГБ останется вашим теневым партнером навсегда. Нам предстоит ставить Р-16 на боевое дежурство в глухой тайге и подземельях. Работы впереди еще на годы.

Полковник чуть приподнял свой бокал, салютуя Янгелю. Медаль «Почетный сотрудник госбезопасности» на его груди тихо звякнула об орден Красного Знамени.

— Но сегодня — пейте шампанское, товарищ Главный конструктор. Вы заслужили этот триумф. А завтра... завтра мы снова вернемся в степь. Холодная война ошибок не прощает.

Янгель кивнул, чувствуя, как внутри окончательно отпускает трехмесячный ледяной зажим. Ракета летела, щит работал, а люди, которые еще вчера держали его под прицелом, сегодня стояли рядом, готовые защищать этот щит вместе с ним.

Поскольку Александр Григорьевич занимает должность в райисполкоме Привольска, а Берия сделал ставку на технократов и управленцев, Совмин выделил семье две путевки в ведомственный пансионат «Кавказская Ривьера» (дети идут «прицепом» по семейной скидке).

Смирновы выбирают комбинированный маршрут: поезд + самолет + троллейбус. Модернизация транспорта сделала дорогу быстрой и комфортной.

Из своего райцентра они за два часа добираются на дизель-поезде до областного центра. Оттуда — прямиком в новенький, пахнущий свежей штукатуркой и стеклом аэропорт.

На перроне их ждет серебристый красавец Ту-104Б. 16-летняя Галочка завороженно смотрит на стюардесс в элегантных темно-синих костюмах западного кроя. В салоне — кресла обтянуты качественной шерстяной тканью, у каждого пассажира — индивидуальный обдув.

6-летний Сережа весь полет прилип к иллюминатору. Татьяна, немного волнуясь при взлете, успокаивается, когда стюардесса разносит обед: не синие куры, а аккуратные подносы с отварным языком, свежим артельным хлебом, сыром и лимонадом в стеклянных бутылочках с яркими этикетками.

Через два с половиной часа самолет мягко касается полосы аэропорта «Симферополь-Центральный».

Выйдя из аэровокзала, Александр Григорьевич уверенно ведет семью к троллейбусному кольцу. Берия завершил строительство уникальной горной троллейбусной трассы до Ялты на три года раньше и без дефицита материалов. Вместо душных автобусов Смирновы садятся в новенький чехословацкий троллейбус Škoda 9Tr, закупленный по бартеру за советский прокат. Машина бесшумно и плавно летит по идеально ровному, почти европейскому асфальтовому шоссе через Ангарский перевал. За окном мелькают горы, и Галочка, поправляя модные солнечные очки, восторженно вздыхает при виде полоски Черного моря.

Мисхор встречает их запахом кипарисов, магнолий и легким морским бризом. Корпус пансионата — это не унылая панельная коробка, а лаконичное трехэтажное здание из белого инкерманского камня с огромными лоджиями и панорамным остеклением первого этажа.

Александр Григорьевич регистрирует семью у администратора. Никакого хамства — за вежливостью персонала строго следит Управление курортами Совмина. Им выделяют просторный двухкомнатный семейный номер.

Татьяна первым делом идет осматривать удобства и приятно удивлена: чешская сантехника, сияющий кафель, а в углу большой комнаты тихо шуршит напольный кондиционер, собранный на кооперативном заводе в Риге по немецкой лицензии. На балконе — плетеные кресла и столик.

В 8:30 семья идет на пляж пансионата. Пляж чистый, мелкая галька выровнена, чужие здесь не ходят — вход строго по пропускам-карточкам.

Александр Григорьевич, подтянув модные сатиновые шорты (купленные у московской швейной артели «Моспромшвей»), устроился на деревянном шезлонге с утренней газетой «Известия». На первой полосе — портрет Юрия Гагарина и статья о расширении торгового договора с ФРГ.

Татьяна в элегантном закрытом купальнике мажет плечи Сережи кремом от загара. Сам Сережа строит крепость из гальки, а Галочка в ультрамодном (по меркам Привольска) раздельном купальнике слушает через маленькие наушники портативный транзисторный приемник «Фестиваль», который папа достал через исполкомовские распределители. Из динамика тихо льется легкий советский джаз оркестра Олега Лундстрема.

Обедать в столовой пансионата Смирновы не хотят — Александр Григорьевич решил побаловать семью. Они идут на набережную, где один за другим тянутся уютные ресторанчики и кафе, открытые легальными кооперативами.

Они занимают столик под маркизой кафе «Ветерок». К ним тут же подходит вежливый официант в белом фартуке.