Берия резко повернулся, и свет от лампы резко блеснул на его очках. В этот момент он выглядел по-настоящему страшно.

— Лаврентий Павлович, — Смирнов не отвел взгляда. Его голос звучал ровно, как на лекции по физике. — Расстрелять Янгеля — это самое простое решение. И самое неэффективное. Американцы сейчас доводят до ума свой «Атлас». Если мы ликвидируем КБ Янгеля, Королев останется один. Без конкуренции Сергей Павлович увязнет в своей тяжелой Р-7. А нам нужна легкая, ампулизированная ракета, которая может месяцами стоять на боевом дежурстве. Р-16 — это единственный шанс получить реальный ядерный щит в ближайшие два года.

Берия молча слушал, прищурившись. Смирнов нажал на главный рычаг:

— Янгель сейчас раздавлен морально. Он сам готов под трибунал идти. Но если мы запрём его в Спецбюро МГБ, отрежем от внешнего мира и дадим ему жестко время сделать — он вывернется наизнанку, но сделает ракету идеальной. Страх и чувство вины — сильнейшие двигатели для гения, Лаврентий Павлович. Вы сами это знаете по Атомному проекту. Живой Янгель под конвоем принесет Союзу больше пользы, чем мертвый в безымянной могиле.

Берия подошел к столу, взял папиросу «Герцеговина Флор», размял её пальцами, но зажигать не стал. Он пристально смотрел на Смирнова. Полковник прошел проверку — он не трусил, не пытался выслужиться, а говорил как прагматичный технократ. Именно за это Берия и ценил Смирнова.

— Три месяца, говоришь? — тихо спросил Берия.

— Три месяца, Лаврентий Павлович. Мои люди из Спецуправления лично перепроверят каждый транзистор и каждый чертеж КБ. Больше никаких ложных сигналов.

Берия медленно опустился в свое кресло. На его губах появилась едва заметная, жесткая ухмылка.

— Хорошо. Твой план утверждаю. Янгеля — под домашний арест, КБ перевести в режим Особого технического бюро МГБ. Назначишь туда своего человека комиссаром. Королева к ним не подпускать — пусть своей программой занимается, нечего ему в чужих грехах копаться.

Берия взял латунную ручку и размашисто, наискосок, синими чернилами написал на обложке доклада Смирнова всего одно слово: «Согласен».

— И вот еще что, Сергей, — Берия поднял палец, останавливая уже поднявшегося полковника. — Секретность — абсолютная. Для прессы Неделин разбился на самолете под Тулой. Семьям погибших — выдать двойные оклады, но рты закрыть так, чтобы даже во сне молчали. Если хоть одна строчка просочится на Запад... В Охотский край поедешь ракетодромы строить. Смирнов куратором, а Янгель — старшим инженером. Ты меня понял?

— Так точно, Лаврентий Павлович. Все будет исполнено.

— Иди, Сергей. Работай. У нас мало времени.

Смирнов четко повернулся через левое плечо и вышел. В коридоре Лубянки он, наконец, перевел дыхание и поправил фуражку. Худшее было позади. Ракетная программа СССР была спасена, пусть теперь её сердцем и стал холодный периметр закрытого спецбюро.

Январская степь Байконура встретила их леденящим ветром и сорокоградусным морозом. 24 января 1961 года — ровно три месяца со дня катастрофы. На сорок первой площадке, заново отстроенной и вычищенной до блеска, застыла обновленная Р-16. В предрассветных сумерках её гигантское тело казалось высеченным изо льда, и лишь легкий, едва заметный белый парок у дренажных клапанов напоминал о том, что внутри этого монстра уже бурлят тонны агрессивного, готового к детонации топлива.

В бункере управления было тепло, но воздух казался сгустившимся от предельного нервного напряжения. Тихо гудели приборы. Десятки инженеров застыли у пультов, не смея поднять глаз.

Михаил Янгель стоял у главного перископа. За эти три месяца в режиме Особого технического бюро МГБ он исхудал, осунулся, а прядь волос на виске стала совершенно белой. Его КБ работало по восемнадцать часов в сутки под неусыпным, ледяным контролем людей в погонах. Ошибка в пульте шаговых моторов была выжжена из схем с корнем, система дублирования переписана заново. Но техника оставалась техникой.

Чуть позади, прислонившись спиной к бетонной перегородке, стоял полковник Сергей Смирнов. Он не вмешивался в работу инженеров, но его присутствие ощущалось физически. В кармане шинели полковника лежала записная книжка, а на пульт Ванникова была выведена прямая линия с Кремлем. Все знали: если ракета снова взорвется на старте, этот бункер станет для них не убежищем, а залом суда перед немедленным расстрелом. Лаврентий Берия не давал третьих шансов.

— До пуска — десять минут, — ровным, механическим голосом объявил динамик.

Янгель оторвался от перископа, достал из кармана пачку «Казбека», но, вспомнив, где находится, лишь покрутил сигарету в подрагивающих пальцах. Он повернулся к Смирнову.

— Сергей Григорьевич, — тихо, чтобы не слышали операторы, произнес конструктор. — Мы проверили всё. Пять раз по каждому узлу. Новые отсечные клапаны мембран, полная изоляция цепей пульта. Самопроизвольный запуск исключен.

Смирнов посмотрел на Янгеля спокойным, непроницаемым взглядом инженера-чекиста.

— Я знаю, Михаил Кузьмич. Мои специалисты визировали каждый ваш чертеж. Физику не обманешь. Если расчеты верны — она полетит. Если вы где-то смалодушничали и недосмотрели... — Смирнов слегка прикоснулся к часам на запястье. — То через десять минут мы все ответим за это перед историей. И перед товарищем Берией. Лично я готов. А вы?

Янгель ничего не ответил. Он лишь крепче сжал кулаки и снова прильнул к оптике перископа. На кону стояла не просто его репутация — на кону стояли жизни сотен людей, доверие страны и само будущее советского космоса, запертое сейчас в этой железной сигаре.

— Минутная готовность! — Рявкнул репродуктор. — Ключ на старт!

Бункер замер. Слышно было, как со свистом дышит старый оператор у пульта зажигания. Секунды капали, словно удары метронома в пустой комнате.

— Протяжка один... Протяжка два...

— ПУСК!

Янгель затаил дыхание. В этот миллисекундный промежуток между командой и действием перед его глазами пронеслась огненная ночь октября — крики, пламя, плавящийся металл и маршал Неделин, заживо сгорающий на стуле. Сердце конструктора пропустило удар.

Но в этот раз степь содрогнулась от другого звука. Вместо глухого, страшного взрыва детонации бункер заполнил нарастающий, победный, басовитый рев сотен тысяч лошадиных сил. Земля под ногами завибрировала.

Сквозь окуляр перископа Янгель увидел, как основание Р-16 окуталось идеальным, кипенно-белым облаком пара и багрового пламени. Ракета не взорвалась. Она медленно, словно нехотя, оторвалась от пускового стола. Набирая скорость, гигантская серебристая стрела устремилась вверх, пробивая низкие январские облака, оставляя после себя лишь грохот, от которого закладывало уши.

— Есть отрыв! — Крикнул оператор, и в его голосе прорвались слезы. — Параметры в норме! Первая ступень отрабатывает штатно!

В бункере поднялся невообразимый шум. Инженеры вскакивали с мест, обнимались, кто-то закрывал лицо руками, не веря, что этот кошмар закончился. Янгель медленно опустил руки. Его плечи, казавшиеся каменными все эти три месяца, наконец, расслабились. Он посмотрел на экран телеметрии: ракета шла точно по заданной траектории. Щит был создан.

Полковник Смирнов подошел к пульту связи, снял тяжелую трубку ВЧ-аппарата и дождался, пока на том конце провода щелкнет коммутатор Лубянки.

— Товарищ Берия? Говорит Смирнов. Испытания Р-16 завершены. Пуск успешный, изделие вышло на заданную траекторию. Материальная часть отработала безупречно.

На том конце провода повисла короткая пауза. Смирнов почти физически почувствовал, как в далеком московском кабинете расслабился всесильный нарком.

— Хорошо, Сергей, — донесся из трубки тихий, довольный голос Берии с характерным акцентом. — Передай Янгелю... Передай Михаилу, что Родина его прощает. Режим Особого бюро с КБ снимаю. Пусть возвращаются к нормальной работе. Но расслабляться не время. Готовьте серийное производство. Вы оба представлены к орденам Ленина. Отдыхайте.